Ситуация первых послереволюционных лет, в которой начинал свою работу Пролеткульт, была очень трудной. Кто-кто, а активисты Пролеткульта это понимали в полной мере, ибо в большинстве своем это были те, кто так или иначе, но лично участвовал в революционных событиях.

Атмосфера первых революционных лет, несмотря на всю сложность ситуации, была периодом общественного подъема, бурного культурного творчества, экспериментов и массового энтузиазма, основанного на глубоко сознательном отношении к построению новых форм жизни[3]. Вот что об этом писал в 1921 г. журнал «Грядущее»: «Странное дело. Все те факты, на которые указывают враги Октябрьской революции, правильны. Действительно, ученые вымирают, несмотря на академические пайки; действительно, в школах нет тетрадей и учеников, и вдобавок холодно, так что занятия идут из рук вон плохо; действительно, бумаги у нас в 12 раз меньше, чем до войны, и нет свободы печати для врагов Октября, и книга стала недоступной для всякого желающего. Все это верно. Однако вывод наших врагов из всех этих фактов, будто у нас установилась диктатура невежества, неверен. Факты говорят против этого вывода.

В царской России среди крестьян было около 80% неграмотных, теперь этот процент, благодаря работе школ по ликвидации неграмотности, уменьшился втрое или вчетверо, а через 3–4 года и совсем уничтожится. В нашей 3-миллионной красной армии, состоящей в большинстве из крестьян, уже теперь нет ни одного неграмотного.

В царской России слой интеллигентных людей, имевших потребность в том, чтобы почитать газету или книгу, едва ли составлял 10% всего населения, теперь этот процент увеличился по крайней мере в 5–6 раз»[4].

В этот период создается система рабочих клубов практически во всех крупных городах и населенных центрах, причем не только на территории России (Иваново-Вознесенск, Рыбинск, Тула, Ижевск, Самара, Пенза, Кострома, Одесса и мн. др.). Так, например, в 1921 г. при Тифлисском клубе железнодорожников был создан Клуб железнодорожной молодежи им. Бориса Джеладзе и Саши Окоева, куда входили как грузинские, так и русские активисты. Средняя посещаемость клуба была около 300 человек в день[5].

Если говорить о художественных студиях, то к 1920 г. в стране активно работало уже 128 литературных пролеткультовских студий; в литературной студии Витебского Пролеткульта (далеко не самой крупной из них), например, занималось 300 человек[6].

Проблема перспективы развития культурного фронта была поставлена в Пролеткульте сразу. «Необходимо создать единый фронт от Каспия до Белого моря для распространения пролетарской культуры»[7], – писал журнал «Гудки» в 1919 г.

Студийцы литературной студии Московского Пролеткульта обеспечивались жильем, столом и стипендией в размере 450 руб. в месяц. В студию принимались лица, делегированные местными пролеткультами, губернскими и городскими профсоюзами и рабочими литературными кружками[8].

Пролеткульт получал существенную помощь от Советского государства (через Наркомпрос): в частности, предоставлялись лучшие помещения под студии, театры и клубы; низовые структуры обеспечивались кадрами преподавателей и др. Наряду с этим, поддержку Пролеткульту оказывали местные органы Советской власти, профсоюзы, рабочие предприятия и др. Например, в 1918 г. Самарский Пролеткульт получил от местных органов народного образования – 15 тыс. руб., от губревкома – 8 тыс. руб; Пермский Пролеткульт – 700 тыс. руб. В мае 1922 г. Моссовет принимает решение о выделении Пролеткульту единовременной субсидии в 10 млрд. руб[9].

В первой половине 20-х гг. масштабы деятельности Пролеткульта снижаются. В 1920–24 гг. число местных пролеткультов сократилось с 300 до 77, а в 1927 г. их осталось всего 6 (Московский, Ленинградский, Иваново-Вознесенский, Саратовский, Рыбинский и Тверской)[10]. Это, с одной стороны, было составной частью того кризиса, который в условиях перехода к нэпу, с введением хозрасчета и свертыванием государственного субсидирования, пережила культурно-образовательная система страны в целом; с другой стороны, Пролеткульт в эти годы все более утрачивает самостоятельность, подчиняясь партийному и профсоюзному контролю. С 1925 года он окончательно переводится в подчинение ВЦСПС, в каковом статусе существует до своего роспуска в 1932 году[11]. Тем не менее, система рабочих клубов, включая культурно-просветительскую и художественно-творческую работу в ее рамках, в 20-е годы продолжает существовать и развиваться – при ключевой роли, в первую очередь, профсоюзных организаций. Излагаемый ниже материал охватывает как пролеткультовскую активность периода гражданской войны, так и деятельность рабочих клубов времен нэпа.

Для чего нужны рабочие клубы?

Система художественных студий и, прежде всего, рабочих клубов, по сути, являлась организационной и демократической базой Пролеткульта, интегрированной затем в систему культурной работы 1920-х гг. Их деятельность строилась главным образом на основе энтузиазма тех, кого принято называть «революционными массами». Прежде чем будет раскрыто содержание этой деятельности, посмотрим, как понимали назначение рабочих клубов сами активисты. Это понимание складывалось в четкую целевую программу, основные положения которой они формулировали следующим образом.

Рабочий клуб – это школа управления государством.

«Рабочий клуб – одна из форм активного творческого общественно-коммунистического участия рабочих масс в строительстве своего государства, в борьбе за него»[12].

«Рабочий клуб не только и не столько школа коммунистического просвещения и воспитания масс, он – ячейка, форма массовой творческой общественно-коммунистической самодеятельности, и не только в области искусства, но и в области политической, профессиональной и производственной»[13].

Рабочий клуб был еще и механизмом выявления общественных настроений и отношений рабочих к происходящим событиям текущей жизни[14].

Рабочий клуб – это орудие организованной борьбы с бюрократизмом, его «предупредитель»[15].

Уже на основе только этих положений можно понять, как были расставлены приоритеты в определении целей деятельности самими активистами рабочих клубов Пролеткульта. И такой главной целью, сверхзадачей было прежде всего даже не освоение культуры, тем более – «культуры ради культуры». Главную цель рабочих клубов составляли три приоритета:

первый – строительство своего, т. е. рабочего государства, понимаемого прежде всего не как институт власти, а именно как политический инструмент в деле реализации интересов человека труда (это позже, уже в сталинский период, «государство» понималось прежде всего как институт власти);

второй – формирование низового (революционного) субъекта этого государства:

третий – обеспечение демократической смычки между революционными массами и представителями высших органов революционной власти. «Рабочий клуб – это форма смычки руководящих слоев класса и «низов», смычки, где встречаются товарищи, где отсутствует неизбежная в текущей работе официальность отношений»[16], – писал журнал «Рабочий клуб» в 1924 г.

Исходя из этого порядка целевых приоритетов, определялись и главные сверхзадачи деятельности рабочих клубов. Так, например, первый приоритет диктовал в качестве главной задачи – подчинение всех форм клубной деятельности практическому решению существующих социальных проблем; второй – формирование идейного самосознания и высокого культурного уровня революционного индивида;третий – борьбу и изживание бюрократизма.

При этом каждая из этих трех сверхзадач была тесно связана с проблемой культуры. Так, например,первая задача была связана с формированием у индивида оптики неотчужденного (гуманистического) видения окружающей действительности во всех ее проявлениях и, самое главное, – понимания того, какое решение той или иной конкретной проблемы дает возможность развития одновременно всех и каждого; вторая – с преодолением отчуждения революционного индивида от культуры; третья – с формированием политической культуры демократии как механизма прямого и деятельного участия революционных масс через включение их в систему контроля и учета и тем самым в работу пролетарского государства.

Этот реальный выход на культуру – с позиции всех этих разных задач – в итоге как раз и формировал основные узлы нового остова новой культуры, и не только на уровне представлений, по поводу которых и в рабочих клубах, и студиях, и за их пределами проходили тогда целые дискуссионные баталии. Причем здесь под словом «новая культура» понимается не какая-то новая, особая наука или искусство, а именно новый дух общественных отношений в культуре, основанный на энтузиазме совместного сотрудничества. В сущности, рабочие клубы занимались созданием таких общественных форм, посредством которых было бы возможно соединение революционных масс с культурой на основе преодоления отчуждения между ними.

А вот как формулировали эти задачи сами пролеткультовцы:

«…программа журнала («Рубежи» – Л.Б.) – объединить вокруг себя все живые силы округи, развернуть в себе широкую работу культурно-творческих исканий, стремясь к идейному прогрессу через горнило строжайшего критического анализа своей собственной работы и всей идеологической жизни современности: оживить собою революционную, культурную мысль в массах»[17];

«Нужно оживить нашу застоявшуюся жизнь свежей струей: надо поддержать в минуту кризиса одинокие, расщепленные, слабые культурные искания и творческие порывы: нужно развязать, пробудить, развернуть все наши духовные ресурсы. И прежде всего, в рабочей среде. Но нужно эту развертывающуюся культурную жизнь подчинить идейному влиянию Пролеткульта, насквозь прошить ее революционными тенденциями, направить в русло пролеткультовских принципов»[18];

«….строительство новой, своей собственной культуры. Культуры, проникнутой идеями социализма»[19]. При этом в качестве знамени «новой культуры» активистами рабочих клубов брались такие имена, как Верхарн, Уитмен, Горький, Ван Гог, Менье[20].

Каждый рабочий клуб имел свое название. Вот некоторые из них: «Красный Октябрь», «Красные огни», «Красный деревоотделочник», «Красный луч», «Крылья коммуны», «Авиаприбор», клуб имени «Ивана Федорова» и т. д.

Идейные принципы деятельности рабочих клубов

Деятельность рабочих клубов, несмотря на их самодеятельный характер, исходила из целого ряда принципов, одни из которых активистами использовались сознательно, другие – стихийно, но их организационный и содержательный эффект прослеживается во всех формах их практики. Вот ее основные принципы:

Ориентация всех форм деятельности даже не столько на политическую пропаганду, сколько именно на общественную практику, понимаемую прежде всего как преобразование и обустройство новой жизни.

Активисты рабочих клубов всегда проводили ту позицию, что реальность пронизана классовой борьбой, и не только в форме гражданской войны, но и в виде продолжающихся в обществе даже после ее окончания жестких идеологических противостояний. Сегодня это чаще всего вызывает иронию и воспринимается как некая идеологическая обязанность, навязанная Советской властью. Но в стране, где шла гражданская война, развязанная сторонниками монархической власти, втянувшей ее в ужасы первой мировой войны, и сделавшей все возможное для того, чтобы вооруженные силы Антанты (военного блока ведущих «цивилизованных» стран) подавляли и уничтожали свой же народ, – в такой ситуации оптика классовой борьбы была не идеологическим знаком, а результатом самой реальности. И эта классовая позиция в ее активном пульсировании была характерна не только для большевиков, но и их противников. Вот что писала в своих дневниках в январе 1918 г. З. Гиппиус, которая, казалось бы, была далека от стихии классовой борьбы: «Спросить себя (и ответить), почему я помогаю эсерам? …А потому, что сейчас у нас (всех) только одна задача, узкая, самая узкая цель! Свалить власть большевиков. Другой и не должно быть… Все равно чем, все равно как, все равно чьими руками»[21]. И далее: «Не могу вообразить сейчас таких обстоятельств, при которых наши «умеренные», наши либералы, не оказались бы «никудышниками». В крови у них нет микроба борьбы, а без этого политика невозможна. Одно из несчастий России – это ее стоячие, безрукие интеллигенты-государственники»[22].

Следующий принцип деятельности клубов – это солидарность, которая рассматривалась активистами Пролеткульта как обязательный принцип нового революционного сообщества, особенно применительно уже к практической деятельности.

Особо следует отметить такой принцип деятельности активистов Пролеткульта, какинтернационализм. Он происходил из самой основы освободительной тенденции советской культуры – общего дела по преобразованию действительности. Этим определялись и сами интернациональные формы деятельности активистов Пролеткульта. Так, например, когда советские физкультурники выехали на соревнование в Париж и Берлин, то более 15 тыс. рабочих зрителей восторженно приветствовали их появление пением «Интернационала». Советские спортсмены заняли 9 первых мест и 2 вторых места в состязании по атлетике. На третий день было организовано бесплатное соревнование, привлекшее несколько тысяч народа в Париже[23]. Как писал журнал «Рабочий клуб», советские спортсмены «были на приеме у тов. Раковского и посетили Французскую секцию красного спорт-интернационала, устроив товарищеский прием в кооперативной столовой, организованной коммунистической партией Франции»[24].

Принцип интернационализма лежал в основе не только деятельности Пролеткульта и активистов рабочих клубов в целом, но и организации различных конкретных форм этой деятельности, в том числе сотрудничества с зарубежными организациями. Так, например, в Берлине на примере советского опыта был создан Пролетарский театр, а в 1922 г. в Чехословакии была организована «Синяя блуза», которая была очень популярна в революционной России[25].

А вот как написал журнал «Рабочий клуб» о поездке советских спортсменов в Берлин: «Несмотря на неудачную погоду, ветер с ураганом и дождем, состязание состоялось при 20 тыс. зрителей. Русские заняли все первые места по велосипедному состязанию и 6 вторых, а по легкой атлетике – 2 первых места. … Любопытно отметить, что русские спортсмены, проезжая рабочие кварталы, были страшно удивлены сжатыми кулаками, которые им все показывали. Впоследствии недоразумение выяснилось, когда оказалось, что …. это знак красных фронтовиков»[26].

Рабочий клуб – это форма коллективной критики. Это было принципиальным положением. И действительно, деятельность рабочих клубов, как правило, была открыта для критики и самокритики. И прежде всего эта критика была направлена на отрыв деятельности рабочих клубов от реальной жизни, ее насущных социальных проблем. Вот несколько примеров, взятых со страниц журналов первого послереволюционного десятилетия:

«В этой работе пролетариату мало что пришлось использовать из наследства дореволюционной эпохи. В этом смысле строительство рабочего клуба дело новое, и вполне простительны многие упущения в этой области. Но упущение одно, а неверное понимание идеи, места и роли рабочего клуба в нашей пролетарской революции, в строительстве пролетарского государства совершенно другое. Чем занимается рабочий клуб в данное время? Зачастую только книжным изучением «коммунизма вообще», почти вне связи с практикой к ближайшему завтра»[27].

«Клубные руководители мыслят рабочие клубы как школу, … как старую школу учебы и муштры. Эта установка неверна… книжное усвоение коммунизма и недостаточно, и вредно, оно может создать «начетчиков от коммунизма»; надо, чтобы коммунизм был воспринят как …конкретная задача социальной практики»[28].

«Пролетарское культурное строительство – это большая, новая и сложная работа. Она не по силам отдельным организациям. Если она будет вестись доморощенным способом, каждым союзом, каждым заводским комитетом, каждым клубом, независимо друг от друга, то получится лишь прежнее топтанье на одном месте, прежнее беспомощное заявленье в болоте мещанской культуры.

Сдвиг на путь культурной самостоятельности возможен лишь объединенными общими усилиями…»[29].

«… ни в коем случае нельзя затушевывать грехов комсомольцев и отдельных неудач»[30].

Открытость обсуждений и дискуссионность также являлись обязательными принципами деятельности рабочих клубов. Вот что писал об этом журнал «Рабочий клуб»: «Дискуссия должна стать опытным полем тренировки мысли»[31].

Организационные принципы рабочих клубов

Рабочий клуб – это общественный и организационный центр рабочего предприятия.Клубы были тесно связаны с предприятием и всегда были проводниками его интересов как внутри предприятий, так и за его пределами. Соответственно, они всегда стремились быть в курсе всех его производственных дел, и у них всегда был доступ к заводской информации. При этом каждый рабочий имел доступ к контролю и учету за деятельностью уже и самого клуба.

Рабочий клуб согласовывал свою деятельность (планы и формы) прежде всего с районным завкомом, местным советом и уж затем с местной партийной ячейкой.

Это обстоятельство диктовалось той необходимостью, что, во-первых, деятельность клубов была ориентирована на интересы рабочих, которые были представлены всеми этими органами; во-вторых, для того, чтобы помогать рабочему клубу, всем этим органам необходимо было знать подробно об их планах и перспективах.

Работа за деньги или бесплатная на основе самодеятельности? Это был достаточно серьезный вопрос, вызванный реальной дилеммой: делать клубную работу на основе энтузиазма не умеющих и не опытных активистов, или же нанимать за деньги людей с профессиональным опытом и навыками, но при этом, что вполне вероятно, идейно не близких? И эта проблема, как писал журнал «Рабочий клуб», была принципиальной: «В самом деле – снять хорошего завклуба и заменить его платным, но ничего в клубном деле не смыслящим председателем правления, привлекать из принципа усталых после тяжелой физической работы рабочих к уборке клуба, организовывать художественные кружки без руководителя, дающие массам идеологическую и художественную халтуру, организовывать комиссии из одних членов правления без привлечения массовика … – все это есть «самодеятельность», все это делается во имя самодеятельности»[32].

Но была и другая позиция: «…мы считаем неверной в применении к современному рабочему клубу «классическую формулу»: «сперва выучись, а потом – управляй»… Конечно, хотя бы без элементарной общей и политической грамотности не может быть никакого серьезного творчества, но первая дается школой (не клубом), предпосылая ко второму, и основание дает жизнь – классовая борьба»[33].

Как правило, работа руководителей клубов оплачивалась, и при этом зарплата была, конечно, маленькой, но в целом те задачи, которые ложились на них, без инициативы и энтузиазма решать было невозможно.

Демократизм деятельности рабочих клубов. Основными органами демократии рабочих клубов были: комиссии, общие собрания работников предприятия, судов (над завкомами, над плохими хозяйственниками, над обывателем), производственные совещания, делегатские собрания[34].

Принцип инициативности. Проблема пробуждения низовой инициативы рабочих масс для активистов рабочих клубов была одной из насущных, ибо от ее решения зависело, в какой мере он станет притягательным как центр заводской общественности. Эту же проблему поднимал журнал «Рабочий клуб»: ««Опыт годовой работы» с совершенной полностью отвечает на вопрос, как вызвать заинтересованность в работе, чтобы все строилось на началах широкого добровольчества и методам принуждения не было места в клубе»[35].

Рабочие активисты не боялись менять формы своей клубной работы: одни угасали, не получая поддержки рабочих, другие возникали как реакция на новые запросы интенсивно развивающейся исторической действительности.

Наряду с этим (в том числе в рамках Пролеткульта) создавались также и национальные рабочие клубы. Так, например, 10 ноября 1918 г. было открытие Петроградского Латышского рабочего театра, репертуар которого составляли пьесы Уолта Уитмена, Эптона Синклера, «Смерть Дантона» Бюхнера. Со вступительным словом на открытии выступал Карл Озоль-Преднек[36]. В этот же время вышел первый литературный альманах латышской пролетарской поэзии[37].

Позже был создан межсоюзный московский еврейский рабочий клуб «Коммунист», в котором в конце 1926 года «была впервые показана одноактная пьеска тов. Иоффе «От Хишлавича до Херсона», посвященная ОЗЕТ’у (общество земледельцев еврейских трудящихся)»[38].

Во Владивостоке, кроме русских клубов, были организованы китайские, корейские клубы (их было два) и клубы иностранных моряков[39]. Китайский рабочий клуб «1-го мая» объединял несколько тысяч человек (секции коммунистической партии, свой комсомол и даже отряд юных пионеров-китайцев)[40].. «Это отвлекает китайцев от азартных игр и страшного зла – опиокурения»[41], – писал журнал «Рабочий клуб».

И далее сообщал этот журнал: «Невероятный фурор китайцев вызвала организованная недавно радиопередача китайских концертов и докладов на китайском языке»[42].

В клубе иностранных моряков была библиотека на европейских и восточных языках, а также «живой журнал» (см. ниже) на английском языке[43]. Интересно, что администрация судов, как писал В. Март, иногда пыталась воспрепятствовать своим командам посещать клуб моряков, но это, однако, ни к чему не приводило. Более того, иностранные моряки даже участвовали в совместных демонстрациях 1 мая и 7 ноября. И, как писал журнал «Рабочий клуб»: «Это участие иностранцев в советских революционных празднествах вызвало особый восторг в населении, которые еще хорошо помнят иностранных интервентов на своих улицах»[44].

Рабочие клубы и партия

По вопросу партийности в рабочих клубах шли большие дискуссии. И главный вопрос состоял в том, должны ли рабочие клубы держать тесную связь с большевистской партией? И если да, то каким должен быть характер этой взаимосвязи: подчинение или товарищеское сотрудничество? При этом – речь идет о взаимодействии рабочих клубов с заводской партийной организацией или с отдельными коммунистами?

На этот счет были разные позиции. Некоторые выступали против тесного сотрудничества. Но преобладал другой взгляд на этот вопрос: «… некоторые товарищи договаривались до того, что самодеятельности членов клуба угрожает организация... партколлективов…»[45]. И далее: «… можно ли руководить клубной работой без партколлективов, только через отдельных коммунистов, входящих в правление? Конечно, нет. Вопросы клубной работы настолько сложны и новы, методика ее настолько неустойчива, что каждый рядовой член правления – коммунист не ориентируется в том, насколько то или иное разрешение вопроса клубной работы поведет действительно к нужным результатам. До последнего времени мы имеем в правлениях клубов большинство коммунистов (при неорганизованном партколлективе), и тем не менее, клубы эти часто ведут в основе неправильную работу. Для коммунистов, членов правления клуба, может быть, больше, чем для руководителей другой общественной организации с устойчивыми методами работы, есть необходимость в организационном обсуждении итогов и перспектив работы данного клуба»[46].

Эти вопросы возникали в связи с тем, что у активистов клубов накапливались проблемы, с которыми они собственными силами не всегда справлялись. Вот, в частности, такая проблема: для вовлечения в клуб значительного числа рабочих, по мнению клубных работников, необходимо иметь организованное ядро взрослых рабочих, вокруг которых могла бы собраться беспартийная масса. Другими словами, нужны были те, кто умел привлечь людей, заинтересовать их новым делом, вызвать в них энтузиазм коллективного творчества. То есть те, кто четко понимал стратегию общественного развития и при этом умел работать с людьми в сложных ситуациях, связанных с налаживанием нового общего дела. Понятно, что такие люди, как правило, составляли партийный заводской актив, ибо большей частью это были те, кто прошел и революцию, и гражданскую войну и потому умел работать с людьми и в самых сложных условиях. И действительно, это были, прежде всего, люди дела и энтузиазма. Вот почему молодые клубные работники в первую очередь обращались к ним.

В связи с этим возникал вопрос: «Но тогда, может быть, для руководства клубом следует организовать только партфракцию правления (есть и такой уклон)? Опыт показывает, что этого недостаточно… Правление …нуждается в тщательном руководстве со стороны партийной организации. Ни общее собрание, ни бюро ячейки партии не может так детально и часто, как это необходимо, ставить на обсуждение вопросы клубной жизни, а для клубов, объединяющих несколько предприятий, это почти невозможно. Естественно, поэтому, что руководство клубной работой должно принадлежать партколлективу»[47].

Надо сказать, что инициатива сотрудничества с большевиками шла, прежде всего, от самих клубных активистов, которые сами говорили о необходимости фракционного обсуждения итогов и перспектив работы своих клубов. Позднее из самих клубных партийных активистов начали формироваться в клубах и свои партийные коллективы. Но в данном случае речь вовсе не шла о подмене клубного актива партийным ядром. Вот что по этому поводу писал журнал «Рабочий клуб» в 1924 году: «Совершенно ясно (и положение о партколлективах об этом определенно говорит), что партколлективы не возьмут на себя всей работы клуба, не заменят собой клубных организаций и не будут предрешать … мелкие текущие вопросы клубной работы»[48]. При этом надо поднимать, что в данном случае речь шла не о подмене клубного актива партийным, а лишь об усилении первых силами последних. Это понимали и сами клубные активисты: «Совершенно ясно (и положение о партколлективах об этом определенно говорит), что партколлективы не возьмут на себя всей работы клуба, не заменят собой клубных организаций и не будут предрешать мелкие текущие вопросы клубной работы….»[49].

Вот как можно в самом общем виде сформулировать основные принципы взаимодействия заводских партийных организаций и рабочих клубов в период первой половины 1920-х гг.

контроль и руководство содержанием клубной работы;

внесение в содержание клубной работы партийных и советских задач;

включение в ряд комиссий членов партколлектива;

вовлечение в клубную работу коммунистов.

С чем и за что боролись рабочие клубы

Борьба с мещанством

Деятельность Пролеткульта и активистов рабочих клубов имела две составляющие: созидательную и ту, что была связана с борьбой. Но с кем и с чем они боролись?

Откуда возникали эти интенции борьбы?

Они возникали не только из необходимости отстаивания своей позиции в обществе, которое в период гражданской войны являло собой сложное противостояние разных, в том числе, антагонистических интересов.

Необходимость борьбы рождалась из стремления революционных масс удержать ту историческую линию развития, на основе которой только и можно было решать насущные проблемы жизни для всех и каждого (налаживание железных дорог и школ, заводов и фабрик; решение проблем с беспризорными детьми и сохранением памятников культуры и т. д.); обретать те смыслы жизни и труда, которые связаны с развитием, а не подавлением человека; выстраивать сообщество людей на основе совместной творческой деятельности, а не уничтожающей друг друга конкуренции.

И все, что сознательно мешало этому, активистами Пролеткульта рассматривалось как классово враждебное, то, чему необходимо противостоять. По-другому и быть не могло. А сегодня разве нет этой классовой борьбы, только уже новых собственников с человеком труда? И если при захвате предприятия незаконному собственнику понадобится избить рабочих или даже стрелять в них, то он это сделает, не задумываясь, как это было на Выборгском целлюлозно-бумажном комбинате в 1999 году. О таких проявлениях классовой борьбы адепты прав человека (как российские, так и западные) предпочитают молчать.

Но эта классовая борьба активистов Пролеткульта была не абстрактной и тем более не самодостаточной. Она имела свои конкретные задачи.

Во-первых, одной из таких задач была борьба с «обывательщиной» (мещанством), о затаенной опасности которой они постоянно предупреждали рабочих. Борьба с мещанством, по сути, была формой продолжения гражданской войны, но уже в сфере общественных отношений и культуры. Образ этого мещанского бытия был дан в одном из номеров журнала «Рубежи»: «Белев – захолустье: он спит особенно глубоко, он грамотен еще меньше, он совсем неподвижен: живет он вчерашним днем и задним умом»[50].

В борьбе с таким мещанством лишь одной смелостью да шашкой не возьмешь, здесь требуется его культурно-историческое изживание через включение обывателя в те или иные практики общественного творчества. И надо сказать, что социальные преобразования 1920-х в этом отношении заставляли обывателя «вставать на цыпочки».

Трагический поединок между Новым человеком и мещанином пронизывает всю историю СССР. Незавершенность этого поединка в итоге стала одним из тех факторов, который прямо «сработал» на распад СССР.

Сегодня, в эпоху торжества мещанских норм жизни, такое жесткое неприятие обывательщины расценивается скорее как атрибут советского тоталитаризма, заслуживающий в лучшем случае ироничную насмешку. Кстати, апологеты «тоталитарной» парадигмы толкования практик СССР, причем как российские, так и зарубежные, как правило, никогда не поднимают проблему мещанства как такового и тем более – не критикуют его. Впрочем, это и понятно: исходя из идеи частного индивида, подпираемой представлениями о неприкосновенности собственности, свободе обособления и отчуждения от других, а также правовым фетишизмом, они, в сущности, защищают мещанство, но в «цивилизованных» формах.

Ситуация, в которой работали активисты Пролеткульта, была непростой: с одной стороны, поддержка со стороны Советской власти, с другой – напряженное идеологическое противостояние со стороны тех, кто не принял революции, причем даже не столько политически, сколько внутренне, и здесь в первую очередь имеется в виду мещанин, который особенно поднялся в период нэпа. Сложность этой ситуации отмечали и некоторые журналы. Вот что об этом говорилось в редакционной статье журнал «Рубежи»: «…с одной стороны, культурная спячка, массовая безграмотность, мертвый индифферентизм; с другой стороны, – литературный рынок наводняется потоком новых (верней, конечно, самых старых) изданий и изданьиц, выросших, как фениксы из пепла, из нэповского навоза: и центр, и провинция покрываются плевками мерзких театров и театриков, в том числе и многих из так наз. «рабочих театров»; лекционные залы переживают резкий подъем богоискательства, философского и литературного, и т. д., и т. п. И вся эта муть, поднявшаяся со дна взбаламученного нэпом обывательского моря, без труда находит себе аудиторию: всеобщая деклассация как следствие разрухи; нервная издерганность и умственная отупелость; чем более затаенная, тем более острая ненависть к Революции одних, непонимание происходящего и отсюда моральная растерянность других, неверие в свои силы и безграничная разочарованность третьих – вот психологическая база идеологии нэпа»[51].

Многие активисты Пролеткульта и рабочих клубов поднимали, и достаточно жестко, проблему борьбы с мещанством, раскрывая его социальную природу и причины возникновения. Вот из каких «щелей», по мнению одного из идеологов Пролеткульта, проникает мещанство в революционную среду:

«искание наибольшего довольства,

стремление к обеспеченности и карьеризм,

искажение коллективизма,

заражение старыми формами общежития,

индивидуализация психики,

осознание неравенства не как несправедливости, а как необходимого условия самообеспечения»[52].

А вот что, по мнению активистов Пролеткульта, питало «обывательщину»: усталость, желание твердо установленной нормы, «тенденция к статированию форм работы», «общая осадка температуры и темпа революции»[53].

Отличительными чертами «обывательщины» считались следующие:

«а) Собственничество.

б) Семейный деспотизм.

в) Антиобщественность.

Индивидуализм.

г) Подражательность.

д) Религиозность (ханжество)»[54].

«Общий стиль: не революция, а эволюция в привычном темпе»[55].

Для ученого-мещанина такими характерными чертами являлись:

«Мистический страх перед силами природы.

Индивидуальная трусость ученых.

Узость горизонта.

Витализм.

Фетишизм привычных формул»[56].

А вот как В. Плетнев подал основные позиции мещанина:

«Мой дом – моя крепость»

«Дети, церковь, король, кухня (формула Вильгельма II) – вот что должна знать жена»

«День прошел и слава богу»

«Тишь да гладь, да божья благодать»

«Покой, застойное, не волнующее состояние»

«Всяк сверчок – знай свой шесток»

«С суконным рылом в калашный ряд»

«Так и надо – не ходи куда не надо»

«Не нами мир начался, не нами и кончится»[57].

К атрибутам мещанства относилось следующее:

«Фуксия. Герань.

Кенарка (канарейка – Л.Б.).

Граммофон.

Часы с музыкой.

Лампадка по субботам.

Пироги и варенье.

Чувствительный романс (со слезой).

«Интересное» чтение.

Лавочка за воротами.

Промывка косточек.

Общественное мнение улицы. Сплетня»[58].

Конечно, это перечисление может вызвать улыбку, но в целом сама постановка этой проблемы в те далекие 20-е годы как одной из центральных говорит о точном понимании коммунизма как идеи, противостоящей идее частного человека, частной собственности, частного (не путать с понятием «личное») взгляда на действительность. А ведь именно частный взгляд на вещи и частное измерение человека и составляет суть того, что называется «пошлостью».

Эта борьба с мещанством, при всех ее перегибах, на которые не стоит «закрывать глаза», тем не менее, сегодня является идейно-этическим вызовом современному российскому обществу и индивиду, принципу его существования, его взглядам, его вкусам.

Опасность мещанства, по мнению пролетарских активистов тех революционных лет, заключалась в том, что оно несло в себе потенциал «контрреволюционной разлагающей силы»: обывательщина – это «туберкулез борющегося класса»[59].

Более того, история показала, что мещанство способно разложить не только личность, но и общество (и это одна из предпосылок фашизма), ставя под угрозу перспективу развития уже и самого человечества, свидетелями чего мы сейчас являемся.

Вот почему в революционный период борьба с мещанством формулировалась как одна из важнейших актуальных задач Пролеткульта: «…новая линия Пролеткульта есть подведение культурного фундамента под массовое строительство пролетарской культуры, она есть идеологическая борьба пролетариата, занявшего в обществе господствующее положение, с частно-собственнической, мещански-интеллигентской культурой, борьба за психологию и с психологией широких трудящихся масс и, прежде всего, рабочих, она есть смычка с их идеологией»[60]. Ибо: «Белев – захолустье; он спит особенно глубоко, он грамотен еще меньше, он совсем неподвижен: живет он вчерашним днем и задним умом. И если не весьма еще распоясалась у нас мещанская, анти-общественная идеология, то в скрытой форме она еще хуже и опасней»[61].

Против идеологических ритуалов

Сегодня идеология (имеется в виду коммунистическая) воспринимается только как отчужденная и принудительная форма сознания. И это не без оснований, ибо, выродившись в бюрократические формы, идеология коммунизма уже в 1980-е гг. воспринималась чаще всего неким негативным атавизмом, некоторой «обязаловкой». Да, эти превращения надо видеть, и видеть во всей полноте их проявления, но обязательно в неразрывной связи их с не-превратными формами коммунистичности (взглядов, позиции, поступков). Односторонность видения лишь одной из этих сторон есть следствие недиалектического отношения к противоречивой реальности, предельной формой выражения которой являлась советская действительность. Эта действительность имела ярко выраженную двойственную природу, обусловленную мощным противостоянием между освободительной тенденцией (разотчуждением), связанной с созданием новых форм социальных отношений и, соответственно, со становлением индивида как субъекта истории и культуры, – и тенденцией его подавления. Поэтому коммунизм и как общественный идеал, и как идея, и как личная позиция всегда имел и разные, нередко антагонистические формы выражения: подлинную (сущностную) и превратную (искаженную).

Поэтому толковать советскую систему исключительно как систему тоталитарного типа, не различая меру соотношения социального творчества, энтузиазма, с одной стороны, и авторитаризма, бюрократизма – с другой, на каждом из этапов ее развития, означает не понимать сущности общественной истории СССР. Неразличение их как раз и есть верный признак отсутствия диалектического подхода. Это недиалектическое видение порождается, прежде всего, оторванностью человека от общественной практики.

Первый послереволюционный период, несмотря на военную ситуацию, тем не менее, характеризовался включением масс в процессы общественного обустройства. Вот почему коммунистическая идеология в этот период была прежде всего не абстрактной идеей, не ритуалом, а принципом такого бытия индивида, которое было связано с решением самых насущных проблем. Да и сама коммунистичность в этот период была не «верой в светлое будущее», а убеждением, формирующимся на основе личного участия в созидании новой общественной реальности.

Это проявлялось, в частности, в отсутствии культового отношения к вождям революции. Так, например, в журнале «Рабочий клуб» в 1924 г. была опубликована статья с критикой ритуального и культового отношения к Ленину. Особое значение этому факту придает то обстоятельство, что статья была опубликована в тот год, когда В .И. Ленина не стало.

Вот один из ее фрагментов: «На двери входа в уголок изображен склеп Ильича с надписью «Ленин». Над склепом – его портрет. Дневной свет отсутствует: окна тщательно задрапированы. Стены покрыты красными обивками. Потолок белым. На нем посредине красная с черным звезда, окаймляющая люстру. Вдоль левой стены сверху вниз протянуты две широких черных ленты с надписями …Материала очень много… Торжественная обстановка, сочетание цветов, плакатов, которыми убрана комната, и проч. – все это создает впечатление храма или богато убранного склепа, отрывающего мысли от жизни, от великой борьбы, которую вел Ленин»[62].

Ликвидация безграмотности

Во-первых, в самих кружках решалась проблема ликвидации безграмотности, наряду с этим изучалась литература. Кроме того, в рабочих клубах создавались «пятерки», «восьмерки», «тройки», которые на основе соревнования вели работу по ликвидации литературной и политической неграмотности рабочих.

Антирелигиозная пропаганда

Почти все рабочие клубы имели то направление деятельности, которое называлось антирелигиозной пропагандой. Как правило, в клубах создавались «уголки безбожника», в которых были следующие рубрики:

«Мир по Библии – мир по данным науки»

«Что говорит о вере в бога сама церковь»

«Как церковь борется с наукой»

«Корни религии»

«Новости науки и техники»

«Революция и церковь»

Наряду с этим проводились открытые дискуссии, на которых обсуждались такие вопросы:

«Возможны ли чудеса?»

«Эволюция креста»

««У нас» и «за границей»»

«Классовая принадлежность святых»

«Кому нужен рай и ад»

«Социализм и христианство»

«Бога бойтесь, царей – чтите»

«Классовая подкладка христианства первых времен»

«Украденные боги»

«Богатство церквей и монастырей»

«Нравственность по Евангелию и пролетарская нравственность»

«После собак и женщин алтарь надо святить»

«Что говорит религия о женщине»?[63]

Этим вопросам посвящались спектакли, выпуски «живого журнала» (см. ниже), писались специальные инсценировки. В качестве примера приведем один из фрагментов такой инсценировки – диалог между Аллахом и Господом:

– Аллах: Выпьем, Господи, за погибель человека!

– Господь: Выпьем, Алла… Мы без людей обойдемся. А человек без нас никогда… Уж такова порода человечья, только и ищет, чтобы кто-нибудь да властвовал над ними… раскаются! …Вот мы им покажем, что значит гнев Божий![64]

Формы были самые разнообразные, в частности, была даже выпущена антирелигиозная колода карт (8 черной масти – поповские и 8 красной масти – советские)[65].

Надо сказать, что антирелигиозная пропаганда имела широкую поддержку, в первую очередь – среди молодых людей и тех, кто лично прошел горнило революций и войн (первой мировой и гражданской). Сознанию сегодняшнего, нередко образованного и хорошо владеющего современными технологиями, но при этом забитого российского индивида, все это представляется революционным варварством. Но тогда сама история заставляла человека либо приспосабливаться к ситуации (сегодня к белым, завтра к красным), либо погибать, либо включаться в происходящие события, беря ответственность за других людей, рискуя при этом собственной жизнью. И здесь уже вопрос жизни решался не упованием на кого-либо, а умением организовать себя и других на борьбу в отстаивании своих интересов

Другой дело, что активисты рабочих клубов нередко пытались решить вопрос антирелигиозной пропаганды лишь методом кавалерийской атаки, в то время как здесь требовались долгосрочные методы, ориентированные на историческое изживание этой формы сознания.

Втягивание рабочих в изучение своего производства

Для повышения сознательного отношения рабочих к своему труду активисты клубов составляли специальные анкеты, с которыми они шли в трудовой коллектив. Необходимость этого диктовалась несколькими обстоятельствами. Во-первых, в то чрезвычайно трудное время сам труд рабочих, как правило, был физически тяжелым, содержательно малоинтересным и скромно оплачиваемым. И именно поэтому особенно важным было то, насколько рабочий понимал, зачем и во имя чего он выполняет столь тяжелую работу. Не просто принуждение к формальной дисциплине труда, как это характерно для наемных работников, но именно распредмечивание его социального смысла становилось главным содержанием деятельности. Во-вторых, в условиях экономической разрухи, вызванной гражданской войной, жизненно важным становилось сознательное, бережливое отношение к материальным ресурсам, а также творческий подход (смекалка) к разрешению постоянно возникающих проблем разного рода. В тех условиях задача обеспечения необходимых условий для трудовой деятельности зачастую была значительно сложнее и труднее, чем сам труд.

Вот почему одной из важнейших задач рабочего клуба была проблема вовлечения рабочих в изучение производства.

Одним из средств этого вовлечения было «ведение в клубе работ по обследованию производства и созданию музея по производству»[66]. Вот те вопросы, на которые такой «музей», – говоря по-современному, информационный центр, создаваемый самими рабочими, – должен был давать ответы:

«1) сколько стоят старые материалы в местах их производства;

2) сколько они стоят при поступлении на фабрику;

3) во сколько обходится их перевозка;

4) сколько идет на комиссионные расходы;

5) сколько и где именно продает фабрика;

6) какова в продаже оптовая и розничная цены;

7) по какой цене продукты берутся индивидуальным потребителем;

8) сколько на душу расходуется данного продукта у нас и за границей;

9) оплата труда рабочих: а) число рабочих на фабрике, б) сколько часов они работают в день и сколько дней в году, в) высота их заработной платы, г) сколько идет на содержание администрации, д) сколько тратится на ремонт машин и построек и т. д.;

10) условия труда в данном производстве в былое время и теперь, у нас и за границей?

11) качественный состав рабочих»[67].

Борьба за новый быт

«Общественный быт – быт классовой борьбы.

Завод, профсоюз, партия – первые рычаги, где обывательщина встречает отпор.

Товарищество, коллективность, единство цели»[68].

Ликвидация картежных игр[69]

Борьба против рекламы

Активисты Пролеткульта выступали за формы непосредственной деятельности и живой связи с массами. Вот почему они категорично выступают против рекламы: «…долой рекламу, приклеенную к стене, мы и сейчас боремся против рекламы… Вы хотите сблизить пишущего с читающими, так идите на заводы, в чайные, устраивайте вечера…»[70]

Какие формы работы велись в клубах

Но все новыеформы самодеятельной работы возникали в зависимости от тех целей, которым они были подчинены. И главная из них, как писал журнал «Грядущее», – стремиться «к восстановлению разорванных империализмом товарищеских уз»[71]. Это определяло и соответствующие задачи. Одной из наиболее приоритетных из них было просвещение на основе обращения революционных масс к книге. В связи с этим активисты Пролеткульта занимались организацией таких широко распространенных форм, как книжные выставки, читальни при книжных магазинах, библиотеки, вечера книги.

И, конечно, ее важнейшей составляющей было политическое просвещение, для чего создавались такие формы, как обзоры текущих событий за рубежом, вечера вопросов и ответов, воспоминания о жизни и быте рабочих до революции и после и даже агитсуды.

Сегодня всем хорошо известна такая форма интернет-общения, как «ЖЖ». Так вот, это название – «живой журнал» – возникло еще в послереволюционные годы, когда активисты Пролеткульта создали форму политического просвещения, посредством которой они давали свои комментарии к текущим политическим событиям. Кстати, эти комментарии писали сами активисты, в массе своей беспартийные; и готовились они без партийной цензуры, как это принято считать сегодня. Потом все это слушали и смотрели сами рабочие, и, если что-то было не так, открыто высказывали свою на этот счет позицию – включая самую жесткую критику.

Почти все рабочие клубы создавали формы антирелигиозной пропаганды, например, такие, каккоммунистическая пасха в рабочих клубах или запись в безбожники.

В обязательном порядке во всех рабочих клубах велась работа с развитием художественной самодеятельности. Здесь использовались такие формы, как концерты, вечера самодеятельности, в том числе – красноармейской самодеятельности. Кроме того, большинство клубов вели физкультурные занятия, игры и нередко даже экскурсии.

Деятельность в клубах имела самые разные формы. Некоторые из них воспроизводили старые (дореволюционные), но адаптировали их уже к новым условиям, – например, политлотереи, политаукционы, политбазары или политфанты.

Нередко это вызывало жесткую критику со стороны самих рабочих. Вот что по этому поводу писал журнал «Пролетарская культура» в 1919 г.: «Подавляющее большинство вечеров, устраиваемых рабочими организациями, ничем не отличаются от обыкновенных мещанских вечеринок, устраиваемых обывательскими семейными клубами. В Петрограде не прошло и двух месяцев с начала Революции, как все углы улиц Петроградских пригородов покрылись афишами, извещающими о «свободном бале», «красном бале», «социалистическом бале», «революционном бале» и т. д. с беспрерывными танцами до самого позднего часа утра, с беспримерным боем конфетти, с летучей почтой и всеми остальными избитыми банальностями и атрибутами мещанской тупости»[72].

Но возникали и новые формы. Вот некоторые из них.

Выступления боевых музыкально-драматических групп Пролеткульта для обслуживания сражающихся частей Красной Армии на фронтах Гражданской войны

Эта форма деятельности использовалась очень широко, особенно в 1919 году. Так, например, 1-я Центральная драматическая студия была предоставлена в распоряжение ПУРа[73] и затем отправлена на Восточный фронт; Центральная музыкальная студия вместе с хором – на Западный фронт; 6-я Центральная драматическая студия – на Западный и Юго-Западный фронты[74]. Хотя наряду этим существовала и активно действовала на фронтах система Красноармейских театров[75], которые находились в ведении сначала Всероссийского бюро военных комиссаров, а затем уже – ПУРа.

Исторические суды

Была широко развита и такая форма, как исторические суды. Сегодня все эти телевизионные суды в основном посвящены разбору собственности и наследства. Тогда же это носило принципиально иной характер – публичный анализ той или иной исторической проблемы с позиции революционного времени. Об этом хорошо написано в книге В. Каверина «Два капитана». Конечно, активисты специально и предварительно готовили некую основу инсценировки, но затем уже в дискуссии это получало развернутое и живое обсуждение. Вот некоторые фрагменты из материалов таких судебных разбирательств над Парижской коммуной:

«Обвинительный акт по делу рабочих-коммунаров Парижа, обвиняемых в недостаточной энергии и классово-выдержанном использовании завоеванной в 1871 г. власти, результатом чего было падение Парижской коммуны, казни рабочих и разгром рабочего движения во Франции»[76]. И далее: «Да, судить мы их можем, но мы не сможем их обвинить….. потому что, будучи марксистами, мы обязаны принять во внимание объективные исторические условия, в которые были поставлены деятели коммуны»[77]. И в завершение этого судебного процесса прозвучал такой вердикт: «В сознании всего величия дела Парижской коммуны, не обвинения выносит суд, а свое преклонение перед великим пролетарским подвигом, трагический исход которого был исторически неотвратим»[78].

http://www.socdeistvie.info/news/nizy_proletkulta_i_rabochie_kluby_1920_kh_chto_delali_i_chem_zhili/2012-11-25-15330