Тимофей из Газы

О животных

ΤΙΜΟΘΕΟΣ

ΠΕΡΙ ΖΩΩΝ

§ 9. Тигрица (τίγρις) [1]

1. Во время войны, [поднятой титанами] против Кроноса и Зевса, на земле из крови титанов произошли звери.

2. Звери Эфиопии крупнее и великолепнее [других]. Это относится и к тигрицам, которые рождают, зачиная от ветра. 

3. Ее нелегко поймать живой или приручить, потому что она невероятно быстра, так как родилась от ветра.

4. Охотники ловят ее детенышей, пока она [находится] далеко, и помещают их в стеклянные сосуды; когда же они настигаются очень быстрой матерью, то бросают один сосуд, и пока она занята им, будучи обманута нахождением своего малыша в стеклянном [сосуде], всадники, удержав другого из пойманных, спасаются.

5. Ее детеныш приручается и становится общительным, играя с детьми и собаками.

6. Когда гриф охотится на ее детенышей, тигрица прыгает на него и не сдается, пока от боли он не бросается с ней в море.

7. Тигрица часто убивает грифа, который является птицей крупнее [ее и даже] льва

9.1. В «Мифологической библиотеке» Аполлодора предельно кратко излагается миф о борьбе с чудовищами, образами наступательной силы Земли: «Зевс начал войну с Кроном и титанами. После того как они сражались десять лет, Гея предсказала Зевсу победу, если он привлечет в качестве союзников тех, кто был низвергнут в Тартар. Тогда Зевс, убив сторожившую их Кампу, освободил их от оков. Киклопы дали Зевсу гром, молнию и перун, Плутону шлем, а Посейдону трезубец. Вооружившись, они одержали победу над титанами и, заключив побежденных в Тартар, поставили над ними в качестве стражей гекатонхейров. <…> От титанов родились потомки» (Аполлодор. I.II.1–2). О войне Зевса с титанами рассказывает Гесиод в «Теогонии». Почти во всех древних мифологиях люди произошли из крови богов, смешанной с землей, животные — из крови хтонических противников богов, а ядовитые змеи из крови Медузы Горгоны, впитавшейся в раскаленные пески Ливии. Отсылка к мифологической эволюции понадобилась Тимофею, видимо, по той причине, что он приступил к описанию зверя, обитающего в малоизведанных областях мира. Следующая затем фраза о великолепии зверей далекой Эфиопии, кажется, подтверждает это предположение.

9.2. По словам Геродота, в Индии четвероногие животные и птицы гораздо большей величины, чем в других странах (Геродот. III.106). «Думаю я, — пишет греческий путешественник Павсаний (II в.), — если кто пойдет к крайним пределам Ливии или земли индийцев или арабов, желая найти там диких животных, которые водятся у эллинов, то, во-первых, одних из них он вообще там не найдет, а другие явятся ему совершенно в ином виде» (Павсаний. IX.21.4). Эфиопия, соприкасающаяся с выжженным поясом, считалась страной необычных по размеру животных. По сведениям Страбона, «над Маврусией на Внешнем море лежит страна так называемых внешних эфиопов, большей частью редко заселенная. Здесь, по словам Ификрата, водятся жирафы, слоны и так называемые ридзис, похожие видом на быков, а по образу жизни, по величине и силе в борьбе — на слонов. Он говорит также о столь больших змеях, что на них даже растет трава» (Страбон. XVII.3.5). Арианский историк V в. Филосторгий утверждает, что «вся полоса земли к восходу солнца и к югу хотя и подвержена чрезвычайной жаре, несмотря на это, рождает все лучшее и величайшее, что только могут произвести суша и море. В море там водятся необычайной величины киты, которые, поднимаясь на поверхность, часто наблюдались плавающими по этому морю; а на суше водятся величайшие и огромнейшие слоны и так называемые быкослоны, порода которых во всем другом похожа на огромного быка, шкурою же, цветом и отчасти величиною — на слона. Я видел это животное, когда оно приведено было к римлянам, и описываю то, что видел. Есть в тех местах и змеи, в толщину не меньше бревна, а в длину до 15 оргий; я видел и их, когда они представлены были в дар римлянам» (Филосторгий. III.11).

В X в. эту традицию продолжает мелькитский епископ Агапий Манбиджский. В космографическом введении к своей «Книге заглавий» он дает описание первого климата, который начинается от места пылающей земли [2]. В этой зоне мира сосредоточены необычные природные явления, животные и птицы. Необычность животных и птиц заключена в их фантастических размерах. «В этом климате имеются крупные животные, большие звери с телами безобразного вида, гадкого сложения, очень страшные. Там есть большие птицы. Среди этих птиц есть имеющие облик животных: наподобие страуса, жирафы, грифона [3]. Есть птица, которую называют ‘асфур ал-фил [птица-слон ] и которая бросается на большого слона и уносит его. В этом климате [есть] большие слоны и другие животные, которых никто не видел и о которых никто не слышал. Там имеются все виды огромных змей, большие драконы, обычные змеи и гадкие и страшные рептилии. Люди в этом климате знают колдовство. Они знают лекарственные травы и камни, в природе, в сущности которых заложено лекарство для выздоровления от болезней. Они лечат ими того, кто поражен какой-либо из этих страшных, гадких рептилий, и вылечивают» (Арабские источники VII–X вв., с. 125).

Почти никто из античных авторов не видел тигра своими глазами. А из тех, кто видел, наблюдали лишь дрессированное животное. «По словам Мегасфена, в стране прасиев водятся самые большие тигры, по размеру почти что вдвойне превосходящие львов; эти животные настолько сильны, что один ручной тигр, хотя его вели 4 человека, схватил задней ногой мула и силой привлек его к себе» (Страбон. XV.1.37). Страбон отнесся к этим сведениям с недоверием. Еще большее недоверие у ученых вызывало представление о том, что тигрица зачинает от ветра. Видимо, у большинства было понимание, что речь идет о метафоре, а с метафорами, как известно, не сражаются.

Участие ветра в оплодотворении — известный мотив, бытующий на греко-римской культурной почве. Возвышенный взгляд на эту тему представлен в размышлениях Плутарха: «Пишут, что в так называемых Книгах Гермеса о священных именах говорится, что энергию, связанную с вращением солнца, египтяне называют Гором, а эллины — Аполлоном; энергию же, связанную с ветром, одни называют Осирисом, другие — Сараписом, третьи по-египетски — Софис. А Софис означает „беременность“ или „быть беременной“» (Плутарх. Об Исиде и Осирисе. 61). Вот что говорится о тигрице в латинской загадке:

Имя реки я ношу, а быть может, она мое носит.

С ветром в браке живу, сама быстрее, чем ветер.

Он моим детям отец, и другого не надо мне мужа.

Симфосий. Загадки. 38.

 Оппиан, в свою очередь, полагает, что в природе водятся тигры обоих полов и для зачатия самка не нуждается в услугах ветра. Оппиан критикует миф — непростительная ошибка для поэта. «Далее я воспою благородный облик тигрицы; среди огромного множества зверей восхитительнее ее ничего природа-искусница не дала нашим глазам. Настолько великолепна тигрица среди зверей, насколько прекрасен павлин среди воздушных хищников. Все в ней, на взгляд, как у горной львицы, за исключением лишь того, что она укутана мехом, переливающимся, искусно багровеющим и сверкающим красотой силы. Такой огонь горит в ее глазах. И тело ей дано такое крепкое, хорошо сложенное, поджарое. Такой хвост, далеко бросающий тень, такая голова с такой мощной пастью. Так величественно хмурит она брови. Такие мощные сияют зубы. Она стремительнее всех зверей в беге, ибо в быстроте она подобна своему родителю Зефиру; но едва ли именно этому родителю. Кто же может поверить в то, что звери так почитаются ветром-женихом? То, что весь род тигриц существует именно как женский, не знающий ложа мужа, все это пустая молва. Ибо часто можно видеть ее цветущего супруга, но легко его не поймаешь. Ибо он, оставив детей своих, всегда убегает, когда замечает охотников. Она же, с печалью в душе, идет с детенышами. Радость для охотников, когда она ступает прямо в сети» (Oppian. Cynegetica. III.340–363).

Подобно рожденным от ветра тигрицам, стремительны в своем беге и лошади. Быстрые, летающие вместе с ветрами, лошади Ахилла рождены гарпией Подаргой от ветра Зефира (Илиада. XVI.150–151); кобылицы царя Эрихтония, родили от Борея (обернувшегося черногривым конем) двенадцать жеребцов, столь легких и быстрых, что они носились по нивам, не задевая колосьев, и даже свободно рыскали по морю (Илиада. XX.224). О кобылах на Крите, беременеющих от ветра, сообщает Аристотель (Аристотель. История животных. VI.116). Позже об этом писали Плиний (Плиний. VIII.166) и Варрон; последний, не чуждый интереса к различным диковинкам, сообщает: «В Испании случается нечто невероятное, и однако это правда: в Лузитании, около Океана, в том округе, где находится город Олизино, есть кобылицы, которые в определенное время зачинают на горе Тагре от ветра; здесь это случается с курицами, и яйца от них зовутся hypenemia („ветровые“, т. е. бесплодные яйца). Только жеребята, родившиеся от этих кобылиц, не живут больше трех лет» (Варрон. II.1.19). О неистовых кобылицах пишет и Вергилий:

Властно их гонит любовь за Гаргар и за Асканий

Гулкий; взбегают они вскачь на гору, переплывают

Реки, едва лишь огонь разогреет их жадные недра, —

Больше весной, ибо жар о весне возвращается в кости.

Грудью встречают Зефир и стоят на утесах высоких,

Ветром летучим полны, — и часто вовсе без мужа

Плод зарождается в них от ветра — вымолвить дивно!

Вергилий. Георгики. III. 269–275.

Пигафетта, спутник Магеллана, слышал от старого пилота, араба, рассказ об острове Аколоро, близ Большой Явы, где женщины беременеют от ветра (Пигафетта, с. 135). Об этом же говорится в арабской книге, посвященной чудесам мира: «Остров ан-Ниса’ — остров в [море] ас-Син. Там [живут] одни лишь женщины, и у них совсем нет мужчин. Они беременеют от ветра и рожают таких же женщин, как и сами. Говорят, что они беременеют [также] от плода имеющегося у них дерева: они вкушают от плода, беременеют и рожают женщин» (ал-Бакуви. I.17).

В финикийской мифологии можно усмотреть начала этих представлений. Речь идет о фрагментах сочинения библского ритора Филона (II в.) «О финикийцах», сохранившихся в труде Евсевия Кесарийского «Приготовление к Евангелию», где есть следующий эпизод: «От ветра Колпия и женщины Баау, имя которой переводит: „Ночь“, родились Эон и Протогон, смертные люди, носившие эти имена» [4]. Ветер Колпия выступает как оплодотворяющая сила. По мнению И. Ш. Шифман, этимология слова Κολπία позволяет предположить, что имеется в виду восточный ветер с моря (ср.: Исход. 10.19: rūăhyām) [5].

Тигрица (латинская рукопись XII в. о животных Нила)

9.3. Греч. τίγρις ‘тигр’ (из ‘острый’, авест. tiγra- ‘острый’, tiγri- ‘стрела’, др.-перс. tigra ‘острый’). По словам Страбона, «река Тигр, стремительно низвергающаяся из пределов горной страны у Нифата, протекает через озеро, сохраняя в силу быстроты своего течения воды несмешанными с водами озерами, отсюда и название реки, так как мидийцы называют стрелу „тигрис“» (Страбон. XI.14.8). Исидор Севильский пишет в своих «Этимологиях»: «Тигр назван так по летящему бегу. Ведь так мидяне и персы именуют стрелу. Этот зверь разукрашен пятнами, удивителен доблестью и ловкостью, его именем названа река Тигр, поскольку это быстрейшая из рек. Больше всего тигров водится в Гиркании» (Исидор Севильский. XII.2.7). В античной мифографии имелась и вызывающая пародия на эту тему: «Тигр это река в Армении, впадающая в Аракс и в Арсакидское озеро. Раньше она называлась Соллаксом, что переводится „несущийся“. Тигром же она была названа по следующей причине. Дионис, впав по воле Геры в безумие, скитался по морям и землям, ища исцеления. Очутившись в Армении, он не мог перейти эту реку и воззвал к Зевсу. Услышав его, бог послал ему тигрицу, на которой бог благополучно переправился через реку и в память о случившемся назвал ее Тигром. Об этом рассказывает Феофил в первой книге трактата „О камнях“» (Лжеплутарх. О реках. XXIV.1).

В книге римского писателя Солина причина, порождающая стремительность тигров, не названа, лишь говорится, что зверь легко преодолевает любые расстояния. Так мифологический сюжет превращается в метазоологический. «Этот вид животных замечателен своей пестрой расцветкой и ловкостью. Красив огненно-рыжий с темными полосами мех тигров. Трудно решить, чем более замечательны тигры — быстротой или выносливостью. Нет для тигра ничего далекого: не страшны ему любые расстояния; никто от него не может убежать; как бы ни опережала его добыча, он ее догонит. Но в наибольшей степени сила тигров проявляется тогда, когда ими овладеют родительские чувства, то есть когда им приходится иметь дело с ловцами тигров. Неважно, придет ли похититель пешком или приедет верхом, будет ли он действовать хитростью, скроется ли за водной преградой, — ничто ему не поможет. Замечено, что, если был похищен хотя бы один детеныш, тигр, видя, как похитители отплывают, в бессильной ярости бросается со скалы, жизнью искупая свое промедление» (Солин. 17.5–6).

Считается, что в исторических индоевропейских традициях культовая роль тигра (Felis tigris L.) минимальна. Она особенно характерна для юга Древней Передней Азии, Центральной Азии и Китая [6]. В описании Индии Арриана сообщается: «Инды считают, что тигры намного сильнее слонов. Неарх говорит, что видел тигриную шкуру, но самого тигра не видел; но сами инды рассказывают, что величиной тигр равен самой крупной лошади, а силой и быстротой ни на кого другого не похож; когда тигр сойдется со слоном, то, вскочив слону на голову, легко его душит. Те же, которых мы видели и называем тиграми, — полосатые шакалы, более крупные, чем остальные шакалы» ( 15.1–3). Это очень любопытное признание. Оно позволяет снять некоторые недоуменные вопросы, в частности, о происхождении породы индийских собак, спаривающихся с тиграми (см. § 5.9).

Удивительна судьба некоторых сюжетов. У арабского географа ад-Димашки (ум. 1327) есть цитата из какого-то сочинения, где в образе животного ал-бибер [7] слиты описания гепарда и тигра, который, как известно, в Африке не водится. «Мы встретили там животных, которые называются ал-бибер и похожи на пантеру, только меньше и более подвижные. Прыжками оно поднимается на вершины деревьев и одним прыжком перескакивает с одного дерева на другое. Он водит дружбу с упомянутым животным [хищным гули] и враждует со слоном, которого оно убивает, несмотря на свои малые размеры и на огромные размеры тела слона. Дело в том, что оно взбирается слону на спину около зада и прогрызает в его спине щель до внутренностей слона. Затем оно проникает своими лапами и головой в живот слона и убивает его. И слон не имеет возможности ни удалить его, ни защититься от него. Действия этого бибера удивительны по проворству и энергии. К их числу относится то, что оно охотится на птиц с дерева, прыгая на них так же, как кошка охотится на воробья» (Арабские источники XIII–XIV вв., с. 344–345).

В хорографическом трактате III в. н. э., где даются совершенно вымышленные объяснения названий рек, имеется следующий сюжет о Ганге: «На его берегах растет трава, похожая на воловик; ее растирают и сок разбрызгивают глубокой ночью в логовах тигров, и они из-за действия разлитой жидкости не могут двинуться и умирают. Об этом рассказывает Каллисфен в третьей книге трактата „Об охоте“» (Лжеплутарх. О реках. 4.2).

Вопреки мнению о неуловимости стремительных тигриц, эти звери, если доверять эпиграмме Марциала, иногда попадались в сети охотников, чтобы потом быть проданными для публичных зрелищ в Риме.

Стольких тигриц на полях восточных у Ганга охотник

Не устрашался, скача прочь на гирканском коне,

Скольких, Германик, теперь в твоем их видели Риме

И перечесть не могли всех развлечений твоих.

Марциал. Эпиграммы. VIII.26.

9.4. В первоначальной версии охотники за детенышами тигрицы не прибегали к изысканной хитрости с зеркалами или стеклянными сосудами. Быстрота зверя не оставляла им шанса уйти от погони. Приведу два сходных рассказа. «Тигр водится у гирканов и у индов, животное ужасающей быстроты, особенно видной при поимке всего помета, который всегда многочисленный. Он похищается подстерегающим на самом как можно проворном коне и время от времени переводится на свежих коней. Но когда родительница находит логово опустелым (у самцов ведь заботы о потомстве нет), она несется следом по запаху. Похититель при приближении ее рева выбрасывает одного из детенышей. Она уносит его в зубах и, благодаря своей ноше обернувшись еще быстрее, возвращается и снова преследует, и так дальше, пока тот не удалится на корабль, и тогда ее тщетная свирепость неистовствует на берегу» (Плиний. VIII.66)[8]. Вариант со стеклянными сосудами, куда охотники помещают тигрят, более соответствует сказочной фабуле. Мифической охоте римские писатели придали рациональные черты. Известна мозаика из Антиохии (датируется 480–520 гг.) с изображением этой охоты: всадник держит в вытянутой руке детеныша тигрицы, сама же тигрица в прыжке устремилась за всадником [9]. Эти же подробности изложены в географическом сочинении Помпония Мела (I в.). «В лесах Гиркании живут тигры. Тигр — очень страшный зверь. Бегает он так быстро, что ему ничего не стоит догнать всадника. Обычно тигр не преследует всадника непрерывно, а успевает еще несколько раз возвратиться к тому месту, откуда начал погоню. Увозя похищенных тигрят, охотник пускается на хитрость, чтобы усыпить ярость преследующей его тигрицы. Он бросает ей одного детеныша, чтобы убежать с остальными. Тигрица подхватывает брошенного ей тигренка и несет его в свое логово. Затем она опять догоняет всадника, он бросает ей еще одного тигренка, и так повторяется до тех пор, пока охотник не достигнет места, где много людей и куда тигрица уже не решается подойти» (Помпоний Мела. III.43). Истоки сюжета о похищении тигрят неясны, однако широкая известность этой истории сомнений не вызывает. Например, у эпического поэта I в. Валерия Флакка она отразилась в следующей туманной фразе: «Эксоматов кормит охота, и север не славится более никакими другими конями; они спасаются бегством по хрупким водам Гипаниса с детенышами тигрицы или свирепой львицы, и печальная мать цепенеет на возвышении подозрительного берега» [10]. Флавий Филострат передает беседу между Аполлонием Тианским и его спутником Дамидом, когда те странствуют по Северной Индии. Говорят они о природной привязанности диких животных к собственным детенышам. «О грозной тигрице рассказывают и в этих краях, и на берегах Красного моря, будто она подходит к самому кораблю, умоляя вернуть пойманных тигрят, и если ей их воротят, то удаляется она в радости, а если уплывает корабль, то ревом оглашает она море, а порой и умирает на берегу» (Флавий Филострат. II.14).

В рассказе Тимофея охотники прибегают к хитрости, помещая одного из детенышей тигрицы в стеклянный сосуд. В рукописи этот предмет обозначен как ύέλιον; принято считать, в согласии с указанием византийского лексикографа Свиды (X в.), единственного авторитетного источника для этого слова, что оно означает ‘маленькое зеркало’; однако это значение трудно увязывается с контекстом. Не добавляет ясности и то обстоятельство, что Амвросий Медиоланский передает историю о зеркале: ubi vacuum raptae sobolis cubile reperit, illico vestigiis raptoris insistit. At ille — equo vectus fugaci — ubi so contiguam viderit, sphaeram de vitro proiicit; at illa imagine sua luditur et sobolem putat (Ambrosius. Hexaemeron. 6.4). Похожую историю излагает и Клавдиан, поэт начала V в.

Так потрясает Нифат гирканской ярость тигрицы,

Если детей у нее похитил для царской потехи

Ахеменидов ловец: быстрее Зефира во гневе

Мечется, а Зефир — ей супруг, со шкуры пятнистой

Злобный струится пот, устрашен охотник отверстой

Пастью — но зверя смирить успевает зерцалом защитным.

Клавдиан. Похищение Прозерпины. III. 263–268.

В текстах латинских авторов, описывающих охоту за тигрятами, происходит любопытная замена: стеклянный сосуд, в который охотники помещают малыша, превращается в зеркало [11]. Соответственно, меняется и мотивация сюжета: тигрица принимает свое отражение в зеркале за тигренка и начинает ласкать его. Но убедившись в обмане, тигрица приходит в неистовство и вновь устремляется в погоню. Всадник бросает второе зеркало, тигрица обманывается второй раз и в отчаянии оставляет мысль о преследовании.

Сведения о тигрице в бестиарии, созданном в XII в. в Англии, восходят к рассказу Исидора Севильского, опиравшегося на Плиния (Плиний. VIII.25). Иконография же миниатюр средневекового бестиария напрямую восходит к римским мозаикам Сицилии[12]. Дело в том, что в Англии и на Сицилии правила одна и та же династия норманнов. Они поддерживали дружеские контакты и даже осуществили любопытный культурный проект, когда для английского бестиария были скопированы римские мозаики. Такая трансляция классических сюжетов уберегла их от мертвящего дыхания христианского «Физиолога». Для нас же это обстоятельство открывает возможность иллюстрировать книгу Тимофея средневековыми миниатюрами, избегая обвинений в антиисторизме.

В одной из редакций армянского перевода «Физиолога» к традиционной коллекции животных добавлен сюжет о тигрице и охотниках. История заимствована из арсенала притч мудрецов, которые рассказывают о находчивости охотников, но в духовном толковании сюжета, словно не замечая возникающего противоречия, охотники уподобляются дьяволу, расставляющему три зеркала на пути праведного человека. Если охотник — дьявол, то как в таком случае трактуется хищная тигрица? Тигрица, согласно толкованию, представляет кающегося грешника; ее детеныши означают «добрые дела», а зеркала — три искушения. В результате получается, что дьявол всегда похищает добрые дела человека, ищущего земных радостей. «А теперь надо знать, что мудрецы постоянно приводят в пример находчивости следующий рассказ: есть весьма страшный зверь, который называется тигрицей. Она уходит в дальнее место, когда производит детей. Охотники идут, чтобы забрать детенышей, но очень боятся ее, так как она хищная. Спасаясь бегством, охотники ставят в трех местах зеркала. Когда зверь узнает нюхом [о похищении], он несется как стрела в погоню за охотниками. Достигнув первого зеркала, тигрица видит в нем свой образ, кажущийся ей детенышем, и, успокоившись, останавливается немного; так же [останавливается] она у второго и у третьего зеркала и задерживается: охотники уходят своим путем, и она более не может догнать их» [13].

Происхождение истории об охотниках, хитростью сбивающих с толку тигрицу, остается неясным. Обратим внимание также на то, что смена стеклянных сосудов на зеркала не меняет сути сюжета. Тигрица либо видит детеныша в сосуде, либо принимает свое отражение в зеркале за тигренка. В любом случае, тигрица «обретает» — натурально или символически — свою похищенную душу. Можно полагать, что на самом деле охотников преследует не сам зверь, а его разъяренный дух. Толкование, предложенное в армянской притче, где зеркала уподобляются искушениям, не так уж далеко от истины. Если перевести богословский код сюжета в охотничий, то мы получим следующую картину: охотники, убив тигрицу, покидают враждебное пространство и, чтобы избежать мести со стороны своей жертвы, оставляют на пути некие предметы, способствующие реинкарнации зверя. То, что отражается в зеркале, когда туда смотрит тигрица, и есть ее душа. Речь идет об охотничьей магии, множество примеров которой можно найти у Дж. Фрэзера. Особенно показателен пример охоты на страуса. Убив птицу, охотники разбрасывают по пути ее перья в надежде на то, что душа страуса в поисках тела потратит немало времени, переходя от одного пера к другому, а охотники тем временем прибудут в безопасное место [14].

9.6. Сцена битвы тигрицы и грифона из книги Тимофея имеет прямое соответствие в скифских предметах VII в. до н. э. (хотя их разделяет свыше тысячи лет). На одном из конских головных уборов из первого Пазырыкского кургана изображен львиный грифон, сражающийся с тигром [15]. На золотых украшениях «сарматского звериного стиля» представлена сцена терзания: орлиный грифон и другое фантастическое существо нападают на хищника кошачьей породы — «пантеру» [16]. Скифские изображения рогатых и крылатых тигров классифицированы [17], но остался без ответа вопрос: что означает борьба между тигрицей и грифоном? К тому же стоит внести ясность в размышления археологов, выделяющих крылатых тигригов в особую категорию. Крылья у тигрицы — метафорическое обозначение того факта, что она рождена ветром и быстра как ветер.

Крылатый грифон и стремительная тигрица идентичны вавилонским крылатым духам-защитникам и могут быть сопоставлены с ветхозаветными херувимами. Все эти существа, в свою очередь, связаны с духами ветров, по которым ориентировались в Месопотамии и которые замещали собой страны света [18]. О сражении между четырьмя ветрами сообщалось в средневековых Луцидариях [19]. В эфиопской версии апокрифической «Книги Еноха» есть следующий эпизод: «И на пределах земли я видел открытыми для всех ветров двенадцать врат, из которых выходят ветры и дуют на землю. Трое из них открыты на лице неба [на востоке], и трое на заходе, и трое на правой стороне неба, и трое на левой. И трое первых лежат к востоку, и трое к северу, и трое, противостоящих им налево, к югу, и трое на западе. Через четверо из них восходят ветры благословения и благополучия, а из тех [из остальных] восьми выходят ветры бедствия, когда они посылаются, то производят разрушение на всей земле, и в воде, существующей на ней, и во всех тварях, живущих на ней, и во всем, что находится в воде и на суше. И первый ветер, дующий из тех врат и называющийся восточным, выходит в первых восточных вратах, склоняющихся к югу; из них выходят разрушение, сухость, зной и гибель» (Книга Еноха. XV.76).

9.7. Относительно животных, с которыми приходится сражаться грифам, наблюдается следующая картина. На росписях из Варахши грифы изображены в сценах, где они с двух сторон кидаются на слона; верхом на слоне сидит человек и поражает грифов копьем или стрелой из лука [20]. Согласно Ктесию, бактрийские грифы не могут одолеть лишь льва и слона. Флавий Филострат, напротив, полагает, что грифы одолевают слонов и драконов, но быстрых тигров победить не могут; перед львами грифы имеют преимущество. Эти легендарные сведения находят неожиданное продолжение в средневековой персидской космографии: «Лев — сильный хищник, он побеждает всех зверей. Орел же делает его беспомощным благодаря своим когтям и клюву» (Чудеса мира. 181). Орел, побеждающий льва, на самом деле античный гриф. В мифологическом плане орел, выступающий как фигура верхнего мира, посланник богов, по значимости сопоставим со львом.

Согласно Тимофею, гриф часто побеждается разъяренной тигрицей. По мнению Флавия Филострата, «грифоны действительно обитают в Индии и почитаются посвященными Солнцу — потому индийские ваятели изображают колесницу Солнца запряженной четверкой грифонов. Огромностью и мощью грифоны подобны львам и даже нападают на последних, ибо имеют преимущество в крыльях; превосходят они силою также слонов и драконов. А вот летать они, словно слабокрылые птицы, не горазды, ибо нет у них подлинных крыльев, присущих птичьей породе, но имеются лишь алые перепонки, натянутые на лапах между пальцами: расправляя эти перепонки, они взлетают и бросаются с воздуха, так что неодолим для них только тигр, проворством сродный ветрам» (Флавий Филострат. III.48). О превосходстве тигрицы над грифом пишет и Тимофей.

 Вопреки мнению Флавия Филострата, индийские грифоны, влекущие колесницу Солнца, к Индии никакого отношения не имеют. В индийских мифах в колесницу Солнца запряжена четверка крылатых коней; ср. с гимном Солнцу (Сурье) в Ригведе (X.37.3). Гелиодор тоже говорит об «упряжке грифов с поводьями из золотых цепей» (Heliodor. Aethiopica. X, 26).

Тигрица и охотник. British Library, London.  Royal MS 12 C, xix,
folio28r

Текст А. Юрченко

Графика К. Юрченко