Александр Юрченко

Медный скорпион

Летом 1046 г. паломник Насир-и Хусрау прибыл в Сирию с намерением проследовать далее в Мекку. На его пути в двенадцати фарсахах от Алеппо находился небольшой город Мааррат-ан-Ну’ман, окруженный каменной стеной. Внимание путешественника привлек столб, стоящий у городских ворот. Оказалось, что это талисман. Слово «талисман» от араб. тиласмат в значении — «таинственные знаки». «У ворот я увидел каменный столб, — сообщает Насир-и Хусрау, — на нем было что-то написано другим, не арабским шрифтом. Я спросил у кого-то, что это такое. „Это талисман против скорпионов, — ответил он, — в этом городе никогда не бывает скорпионов и они не заходят сюда; если же их привезут откуда-нибудь и пустят, они тотчас же убегают и не входят в город“. Высоту этого столба я определил приблизительно в десять араш[1]» (Насир-и Хусрау. Сафар-наме, с. 47).

Итак, талисман против скорпионов выглядел как каменный столб, покрытый древними письменами. Он был установлен на границе городской черты, у ворот. На первый взгляд, неясно, почему именно столб выступает в роли талисмана против скорпионов. Может быть, случайный собеседник Насир-и Хусрау ошибся? Ошибки в этих сведениях нет. Следует лишь уточнить, что истинный или мнимый талисман был зарыт глубоко в землю и над ним возвышался столб, отмеченный особыми знаками. По этой причине в большинстве сообщений вообще не говорится о том, как выглядят талисманы. Считалось, что талисманы «сделаны из небесных и земных тел в особые моменты» (ал-Бакуви. V. 71).

Рассказы поздних космографий о талисмане против скорпионов в Каркане, небольшом селении близ Кармисина, восходят к «Книге стран» Ибн ал-Факиха (903 г.). Описание самого талисмана отсутствует, говорится лишь о его защитной функции. И вновь, как и в первом случае, талисман связан со стеной, окружающей селение. Очевидно, что некогда он замыкал магический круг. «В этом селении было много скорпионов. Каждый год в Каркане проводились большие ярмарки, и многие люди гибли от укусов скорпионов. Тогда один из хосроев попросил  Аполлония Мудрого поставить в селении талисман от скорпионов. После того как тот поставил талисман, скорпионы в этих местах полностью исчезли. Если кто-нибудь в наше время возьмет песок или глину из стен, окружающих селение, то никогда не увидит у себя дома скорпиона. Если же кого-то укусит скорпион, то нужно песок, взятый из этого селения, бросить в воду и выпить, после чего человек сразу же выздоравливает. Даже если взять немного пыли в руки и потом скорпиона, то он не будет опасным»[2].

Рассказ об этой достопримечательности пользовался популярностью на протяжении нескольких столетий. Иногда рассказ  сжимался до одного предложения:  «[Кармасин] — богатый город, основал его Кубад, а Балинас с помощью талисмана избавил город от змей и скорпионов» (Чудеса мира. 607). Иногда же, как в книге египетского географа ал-Бакуви, повторялся полностью: «Каркан — селение вблизи Кирмисина. Там есть базар, который действует круглый год. Там [водится] много скорпионов, которые жалят людей. Один из Хосроев приказал мудрецу Балинасу защитить его талисманом от скорпионов. Он сделал это, и после этого там никогда их не было. Даже если скорпион кого-либо жалит, то берут немного земли этого селения, бросают ее в воду и дают выпить ужаленному — и он тотчас выздоравливает. Если кто-либо возьмет этой земли и, смешав с глиной, смажет стену своего дома в любой стране, в его дом скорпионы не проникнут» (ал-Бакуви. IV. 96). Создается впечатление, что сам по себе талисман космографов не интересовал, чему есть простое объяснение. Они, видимо, понимали, что речь идет о предметах глубокой древности.

Скорпионы были проклятием Хузистана. «В здешних домах водятся желтые скорпионы, [укус] которых смертелен. Благовония и всякие ароматические [вещества] после двух месяцев тут изменяют свой запах, так же как и в Антакийе» (Ибн Хордадбех. 78а). В книге ал-Бакуви имеется выписка из неизвестного сочинения, где речь идет о древнем талисмане, защищавшем город Тиб. «Тиб — городок между Васитом и Хузистаном, из построек Сита сына Адама — да будет мир над ним! Там есть талисман для отвращения скорпионов и змей. В числе чудес его то, что туда никогда не влетает ни оса, — а если она влетит туда, она умирает, — ни пестрый ворон» (ал-Бакуви. III. 80). В следующем сюжете уже и память о талисмане стерта, хотя сам талисман не утратил своего действия. «Туртуша — древний город в ал-Андалусе, близ Балансии, расположенный на реке Абру. Часть города на суше, часть на море — один город входит в другой. Среди его особенностей — в него никогда не вступали войска. Говорят также, что в него никогда не залетают комары. Однако если стоящий на городской стене протянет руку за пределы стены, то на нее сразу же устремятся комары, а если он опустит ее, они улетят» (ал-Бакуви. V. 47).

Главная мечеть Дамаска поражала воображение паломников не только красотой золотых мозаик и совершенством построек. По словам паломника Ибн Джубайра, «одно из чудесных явлений, там наблюдаемых, — то, что паук не ткёт там [своей паутины], а птица ласточка не проникает туда и не вьет гнезда» (Ибн Джубайр, с. 186). Чудо дамасской мечети вызывает в памяти историю о том, как в древности жители Пергама [3] защитили городской храм от пауков и птиц с помощью шкуры сверхядовитой змеи — василиска. В книге римского писателя Солина (III в.) говорится: «Мертвый василиск остается ядовитым. Поэтому жители Пергама покупали их за большие деньги, чтобы в храм, украшенный славным Апеллесом [4], не проникали ни пауки, ни птицы» (Солин. 27. 53). Легендарное царство пресвитера Иоанна, где «никакой яд не вредит, не квакает крикливая лягушка; здесь нет скорпиона и змей не пресмыкается в траве, и ядовитые животные не могут здесь обитать или причинять кому-либо вред», видимо, защищено талисманом необыкновенной силы.

В арабских космографиях сохранились сведения о каменных или медных изваяниях, которые воспринимались арабами как обереги. Согласно сведениям Закарийи ал-Казвини, в Риме имелся удивительный талисман. «К одной из церквей подходит река с внешней стороны города, в которой в изобилии водятся лягушки, черепахи и прочие твари. У самого входа воды в эту церковь стоит фигура каменного идола, в руках которого старый железный черпак, которым он будто хочет выловить что-то из воды. Как только эти твари подходят близко к идолу, сразу же поворачивают вспять и не проникают в церковь»[5].

К какому историческому времени следует отнести сведения о римском талисмане или чудесной особенности мечети Дамаска? В историческом времени этим явлениям нет места. Они существуют в мифологическом времени, в некой условной реальности, это знаки, явленные в мире воображения. Они включены в сценарии выхода из трудных ситуаций.

В древности жители городов и селений Востока против скорпионов, а также комаров, мух и саранчи, использовали талисманы в виде медных изображений этих пауков и насекомых. Сила талисмана была такова, что он защищал окружность города или селения до определенной границы: скорпион, вынесенный за пределы действия талисмана, вновь обретал способность убивать. Обряд изгнания пауков выглядел следующим образом: медного скорпиона зарывали в землю на границе города, над ним ставили столп (либо это была часть городской стены), затем люди, вооружившись палками, обходили город по кругу, выкрикивая заклинания. Считалось, что до тех пор, пока талисман останется непотревоженным, вреда от пауков и насекомых не будет. Закапывание талисмана в землю связано с тем, что вредоносные насекомые соотносились в мифах с нижним миром.

Аполлоний Тианский, греческий философ пифагорейской школы первого века н. э., при жизни не занимался ни изгнанием скорпионов и змей из городов, ни защитой от наводнений. Подобные функции были под силу лишь магам. В христианской же традиции языческому философу и мудрецу была придана роль чародея, творившего бесовские чудеса[6]. Исторический Аполлоний был странствующим пифагорейцем. Его путешествия описаны в романе Флавия Филострата, где события разворачиваются в условно-исторической реальности. Вот одно из достопамятных происшествий. «Был год, когда весь левый берег Геллеспонта дрожал от землетрясений, а египтяне и халдеи бродили по тамошним городам, вымогая деньги, — надобно-де  пожертвовать десять талантов Посейдону и Гее. Жители, одолеваемые страхом, собирали требуемую мзду частью из городской казны, частью из собственных средств, однако вымогатели отказывались свершить умилостивительную жертву, ежели деньги не будут отданы их доверенным менялам. Тут Аполлоний решил помочь горожанам: пришел и выгнал всех, кто наживался на чужой беде, а затем доискался до причин божьего гнева, принес подобающие случаю жертвы и малою ценою отвел напасть — земля успокоилась» (Флавий Филострат. VI. 41).

Пророчества и исцеления Аполлония явно пользовались известностью гораздо более широкой, чем у других современных ему бродячих чудотворцев, а потому и репутация у него была двойственной: те, кто не верил в его чудеса, считали его удачливым шарлатаном, а те, кто верил — порой пророком, но порой и колдуном. Репутация колдуна была не лучше репутации жулика и точно так же не согласовывалась с амбициями пифагорейца, потому что свойственная античному обществу в целом религиозная терпимость не распространялась на колдунов: так, Август воспрещал заниматься астрологией и жег звездочетные книги, Тиберию случалось даже казнить бродячих чародеев. Колдуном (гоэтом) мог быть признан любой астролог, некромант, заклинатель или другой чародей, сумевший проявить магические способности, но заработавший дурную славу. Гоэт в отличие от прочих чудотворцев, среди которых числили и самого Пифагора, считался состоящим в общении не с богами, а со злыми демонами. От этих опасных божеств полагалось отделываться умилостивительными жертвами, имена их по возможности не называть и от излюбленных их мест держаться подальше — так вели себя все добрые люди, включая и добрых чародеев, которые могли никаких духов не бояться, но злых демонов во всяком случае избегали, а то и изгоняли, за что удостаивались особенных почестей. Не то колдун. Как и всякий чародей, он умел заставить злых демонов повиноваться себе, но не изгонял их, а заставлял служить[7].

Подозрение в колдовстве сопровождало Аполлония всю жизнь, да и после смерти. Филострат оправдывает своего героя всеми возможными способами. Колдовству в повседневности Римской империи он посвящает любопытную страницу.

«Люди ума недальнего полагают, будто такие дела творятся колдовским искусством, каковым объясняют они и многие другие человеческие подвиги. Что правда, то правда: обращаются к сему искусству и ристатели и все, состязающиеся ради желанной победы, однако же колдовство отнюдь не помогает им победить, хотя иные из этих злосчастных, победивших по чистой случайности, сами себя обкрадывают, приписывая победу свою чародейству, коему, впрочем, продолжают доверять, даже и потерпев поражение. „Ничего не убудет от победы моей, ежели пожертвовать то или се, да покадить тем или сем“, — вот так они говорят и так думают. Не обходит чародейство также и купеческих дверей, и часто случается видеть купцов, кои объясняют торговые свои удачи искусством колдуна, а неудачи — собственною скупостью, ибо не принесли-де жертв, сколько было надобно. Более же всего привержены колдовству влюбленные, коих любовный недуг доводит до такого легковерия, что они готовы идти за помощью хоть к бабкам-ворожеям, и, право же, меня отнюдь не удивляет, когда, побывав у сих премудрых дев и наслушавшись их болтовни, получают они и носят вышитый пояс или какой-нибудь камень, добытый то ли из земных бездн, то ли с Луны, то ли со звезды, или все, какие ни есть, индийские злаки — денег на эти приворотные средства тратится прорва, да толку от них никакого. Ежели красавчик становится с обожателем чуть поласковей или, обольщенный подарками, отдается ему вполне, то возлюбленный восхваляет всемогущество колдовской науки, а ежели искательство его безуспешно, то он объясняет неудачу свою каким-нибудь важным упущением: дескать, вот эти благовония он не воскурил, а вот эту жертву принести позабыл, да еще и зелья не сварил — потому-де ничего и не получилось. Впрочем, разнообразные способы, коими устраиваются небесные знаменья и многие ложные чудеса в этом роде, уже описаны моими предшественниками, довольно посмеявшимися над всячсеким чародейством, так что мне остается лишь предостеречь молодых людей от сношения с колдунами даже из озорства, дабы не сделалось это озорство привычкой» (Флавий Филострат. VII. 39).

Литературный герой Филострата — Аполлоний Тианский — стяжал почет, которым не пользовался ни при жизни, ни в век Антонинов, его кумиры стояли рядом с кумирами Орфея и Асклепия в домашнем святилище императора Александра Севера, его советам внимал во сне император Аврелиан, его слава казалась достаточной для борьбы с христианством.

В сочинении «Вопросы и ответы правоверным», ранее приписываемом Иустину Мученику, который жил во второй четверти II века, говорится: «Вопрос 24: Если Бог — творец и господин мироздания, то как освященные Аполлонием предметы могли иметь власть в разных областях этого мироздания? Ибо, как мы видим, они охраняют от ярости волн и ветров, от нашествия насекомых и нападения диких зверей»[8].

А теперь коснемся инцидента, сделавшего личность Аполлония предметом христианской полемики. Гиерокл, философ IV в., был большим поклонником пифагорейства и написал антихристианский памфлет. Основная идея Гиерокла была в том, что Аполлоний сотворил больше чудес, чем Иисус, да и чудеса эти были поважнее, однако почитается лишь мудрецом, а стало быть обожествление Иисуса неосновательно. На сочинение Гиерокла ответил Евсевий Кесарийский, первый христианский историк, в трактате с длинным названием: «Против Филостратова сочинения об Аполлонии Тианском и по поводу проведенного Гиероклом сравнения между ним и Христом». Евсевий отнесся к роману как ложному историческому документу и доказывал, что Аполлоний философом не был, а занимался жульничеством и черной магией.

Со временем полемика не только не утихла, но и получила новый импульс, обогатив деяния Аполлония фантастическими подробностями. Отныне чародей изгоняет из городов змей и скорпионов. Осуждая проведение магических обрядов, христианский обвинитель допускает любопытную оговорку, мол, чудеса Аполлонию следовало творить словом, но не действием. Получается, что чудеса не отрицаются, отвергается техника исполнения. Во «Временнике» Георгия Амартола эти события относятся ко времени правления римского императора Домициана (81–96 гг. н. э.).

«При нем, во-первых, Тимофей апостол и Онисим мучены были, и Иоанн Богословец евангелист на остров Патмос (ок. 95 г.) изгнан был, и известен был Аполлоний Тианский, ходящий по городам и странам и творящий повсюду бесовские чудеса. Придя из Рима в Византий, упрошенный жителями сделать это, изгнал из города множество змей и скорпионов, чтобы не вредили людям, и ярость конскую обуздал перед собранием бояр. Так же и в Антиохию пришел и упрошен был то же самое сделать, так как антиохийцы страдали от скорпионов и комаров. Он сделал медных скорпионов и, закопав их в землю и поставив сверху маленький мраморный столп, повелел людям ходить по городу, держа трости, и кричать, потрясая тростями: „Без комаров городу!“. И так исчезли из города и скорпионы и комары. Спросили его также об угрожающем городу землетрясении. Вздохнув, он написал на дощечке следующее: „Увы тебе, злополучный город, ибо много будет землетрясений и огнем одержим будешь. И оплачет тебя Оронт [9] на морском берегу“. О нем и великий Анастасий Иерусалимский сказал: „Творимое Аполлонием действует в некоторых местах и доныне; одно установлено для отпугивания четвероногих животных и птиц, могущих вредить людям, другое же — для удержания безмерного разлива речных потоков; иное — для другого, приносящего погибель и вред. Ибо не только при жизни его творили бесы такое и подобное через него, но и после смерти его, пребывая у гроба его, творили его именем [какие-то] знамения для обмана несчастных людей, которых на таковое легко похищает дьявол“. Что можно сказать о творящих дела волхвования [по Манефону]? Он так горазд был в обмане волхвования, что всегда [открыто] высмеивал Аполлония, как не обладающего в совершенстве философской мудростью и опытностью [в их деле]. Ведь ему подобало бы, говорит он, как и я, словом только совершать то, что он хотел, а не творить это с помощью действий. А все это совершается бесовскими силами попущением Божиим, чтобы таковыми вещами испытать, тверда ли наша православная вера, и пребывает ли подле Господа, и не увлекается ли врагом с помощью призрачных чудес и сатанинских дел, совершаемых рабами и слугами зла» (Временник. 9.12). В христианском универсуме для истинных чудес не было места. Чудеса святых предсказуемы и скучны, все остальные чудеса творятся врагом рода человеческого.

Сведения персидской космографии подтверждают существование медных талисманов в виде фигурок различных насекомых: «В Нисибине [10] изготовили талисман, чтобы в городе не было мух, саранчи, комаров и муравьев. За пределами города насекомых было великое множество. И вот однажды упала одна из башен городской стены. [Жители] нашли медный котел, в котором было много мух, саранчи, комаров и муравьев, [сделанных] из меди. Когда содержимое вынули из котла, город наводнили муравьи, мухи, саранча и комары. Тогда они поняли, что это и был талисман. [Всех насекомых из меди] вложили в котел, но талисман утратил свою силу и не помогал» (Чудеса мира. 247). Нисибин в течение веков был яблоком раздора между Персидской державой, Арменией и Римом, между Византией и арабами. Сохранилось предание о событиях 337–338 гг., которое, возможно, указывает на действие талисмана. «Великий Иаков, стоявший у кормила епископии, сдержал некогда натиск персов, подошедших к городу с большим войском, — он напустил на них рой мух и комаров, тотчас же обратил их в бегство и таким образом победил врагов» (Лев Диакон. X. 1). Превращение христианского епископа в мага, скорее всего, было защитной реакций на обвинения философов в том, что нечестие людей, одетых в черное (христиан), было причиной всех бед (Евнапий. 476).

По сведениям византийского историка Никиты Хониата (†1213), Аполлоний Тианский защитил Константинополь от змей. И на этот раз не обошлось без магии. «Был еще на Ипподроме медный орел — создание Аполлония Тианского, великолепный памятник его волшебства. Некогда жители Византия, пользуясь приездом к ним этого волшебника, обратились к нему с просьбой унять змей, от укусов которых они жестоко страдали. Тогда он, совершив разные заклинания, придуманные демонами и нечестивыми служителя их, поставил на столпе изображение орла — восхитительное произведение художественного искусства, любуясь которым нельзя было оторвать глаз, и поневоле приходилось остаться прикованным к месту, подобно тому, кто, начав слушать пение сирен, хотел бы уйти от них прочь. Орел расширил крылья, как будто желая взлететь, между тем под его ногами лежал свившийся в кольца змей, который не давал ему воспарить и, подняв голову, по-видимому, пытался ужалить крылья. Но усилия ядовитого животного были напрасны. Стиснутый острыми когтями, змей потерял свою мощь и, казалось, скорее готов был заснуть или испустить дух, чем впиться жалом в крыло победоносной птицы. Таким образом, умирая, он уносил с собою и свой смертоносный яд. Орел же, гордо глядя на него и только что не издавая победного клика, решился поднять его и вместе с ним унестись в воздушное пространство, как это легко было заметить по его торжествующему взгляду. Невольно представлялось затем само собой, что омертвевший в его когтях змей, лишившись сокрушительной силы своих колец и своего губительного жала, словно хотел своим безнадежным положением внушить всем прочим змеям Византия, чтобы они ужаснулись его примера, собрались вместе и скрылись в норах» (Никита Хониат. Книга о статуях. § 11). Разумеется, эта пышная речь, — лишь попытка выдать желаемое за действительное. Медный орел со змеей в когтях никакого отношения к талисманам не имел.

В 1403 г. испанский посол Руи Гонсалес де Клавихо, осматривая памятники Константинополя, обратил внимание на медный талисман. Около городского ипподрома возвышался ряд мемориальных колонн. «Среди этих колонн стоит скульптурное изображение из меди и других металлов трех змей, сплетенных между собой в жгут, с тремя торчащими в разные стороны головами и открытыми пастями. Говорили, что это изображение змей было установлено здесь для заговора. Когда-то в городе водилось много змей и иных вредных животных, умерщвлявших и жалящих людей. Царствовавший в то время император велел заколдовать их этим изваянием, и с тех пор никогда змеи не причиняли вред людям в городе» (Руи Гонсалес де Клавихо, с. 37). «Змеиная колонна» первоначально была установлена в общегреческом святилище Дельфы в честь победы греков над персами при Платеях (479 г. до н. э.). Император Константин I (324–337) перевез ее в Константинополь[11].

В заключение приведем историю о талисмане в армянском городе Битлис из исторического сочинения Шереф-хана Битлиси (1596). «Из-за благоприятности климата тех [мест] Искандеру пришло на ум устроить [здесь] город и крепость, о которых рассказывали веками, из поколения в поколение. Он велел своему гуляму, по имени Битлис, построить в этой местности крепость и город, чтобы они имели такую прочность и недоступность, о которые разбилось бы желание подобного ему государя захватить ее. <…> От заслуживающих доверия рассказчиков известно, что в прошлые времена в крепости было много змей. Из-за обилия змей местные жители и поселенцы жили плохо. В конце концов, мудрецы поместили на воротах талисман, для того, чтобы змеи, которых теперь станет меньше, не были бы затруднением для людей. И теперь на поверхности стены видно вытесанное из камня изображение человека, который держит в руке змею. Оно известно как талисман ворот»[12].

Истинные талисманы для защиты от скорпионов, змей, комаров, мух, муравьев сохраняли свою силу, пока они находились в заветном месте под землей. Как правило, это были городские ворота. Сила талисмана заключалась не в медных фигурках пауков и насекомых, а в заклинаниях, наделявших изображения волшебным могуществом. Поздние сообщения о том, что талисман был доступен для обозрения, свидетельствуют о забвении традиции.

Юрченко А. Г. Книга катастроф. Чудеса мира в восточных космографиях. СПб., 2007. С. 269–276.