Тимофей из Газы

О животных

§ 27. Лошадь (ίππος) [1]

1. Как есть разные люди, так есть и разные лошади, это же относится и к их достоинствам. 

2. Когда у кобылы остригают волосы [то есть хвост и гриву], она совокупляется, как будто ее раздели.

3. Скользкие выделения кобыл называют гиппоманес; слизывая это со лба новорожденных жеребят, мать заботится о них. Женщины, торгующие лекарствами и зельями, используют эту [субстанцию] для приготовления любовного [напитка].

4. У лошадей внутри сердца есть кость, и у некоторых быков тоже.

5. Жеребцы живут тридцать пять лет, а кобылы — тридцать, но была лошадь, прожившая семьдесят пять лет.

6. Лошади спариваются, пока живут, за исключением двух лет в юности и в старости.

7. Когда одни кобылы умирают, другие вскармливают их жеребят.

8. Если кому-либо нужна пятнистая лошадь, он рисует [на картине] такую лошадь около ручья, а кобыла, глядя на эту картину, приносит [пятнистого жеребенка]. То же происходит и с голубями. И в Лакедемоне в комнатах беременных женщин рисуют [на картинах] красивых юношей.

9. Конь никогда не покроет свою мать или сестру.

10. Двое [жеребцов] дерутся из-за самки. и победитель оставляет ее за собой как собственность и подругу; [жеребцы], бывшие врагами, узнают голос друг друга на очень большом [расстоянии].

11. Лошади видят сны, но среди людей есть такие, кто никогда не видит снов, и если хотя бы раз в своей жизни они увидят [сон], они [могут] ожидать несчастья или смерти.

12. Они (т. е. лошади) боятся верблюдов, пока к ним не привыкнут.

13. Когда они находят чистую воду, то пьют, сделав ее мутной.

14. Когда они пьют сандарак, то умирают, и это справедливо и в отношении других домашних животных.

15. [Люди] стригут их (т. е. кобыл), и, таким образом, те соглашаются спариваться с ослами и приносят мулов.

27.1. О породах лошадей говорится в эпической поэме Оппиана «Искусство псовой охоты». Тимофей знал эту поэму, но опускает все подробности, связанные с различиями лошадей. Причина в том, что Оппиан, подражая древним авторам, пишет высоким стилем. Иногда кажется, что форма для него важнее содержания. Иными словами, это поэзия, а не практическое пособие для охотника, метафора охоты на дикого зверя как поединка равных, где лошадь выступает надежным помощником человека. Цветовой код Оппиана для нас утрачен. Абсолютно неясно, скажем, почему для охоты на медведя нужна лошадь с синими глазами.

«Для охоты на одних зверей подходит один вид лошадей, для других — другой. Многое об этом скажут их глаза. На пестроногого оленя ты, пожалуй, вооружишься темноглазой лошадью, против медведя возьмешь лошадь с синими глазами, а против барса — с кровавыми глазами. На вепря возьмешь сияющую огнем рудожелтую лошадь. Однако против сверкающего глазами льва возьмешь лошадь с большими зрачками и светлыми глазами. Самым великолепным в своей красоте среди всех считается нисейский конь, на котором ездят могущественные цари. Он прекрасен видом, нежен, податлив и послушен узде. Небольшая изящная голова, длинная шея, покрытая плотным волосяным покровом, украшена с обеих сторон льющейся медово-золотистой гривой. Также ты можешь увидеть и другой прекрасный вид лошадей: пестрых, великолепных, названных орингийскими потому ли, что они паслись когда-то в покрытых лесами горах, или потому что их обуревает желание сблизиться с кобылицами. Существуют две замечательные вещи у этих орингийцев. Одни из них привлекательны шеей и широкой спиной с красивым волосом, расписанные частыми длинными лентами, стремительные как тигрицы, потомки быстрого Зефира. Другие же подобны быстро бегущему барсу, покрыты метками, словно частыми отпечатками. Их еще молодых расписывают знающие в этом толк мужи, выжигая горячей медью тонкий волос» (Oppian. Cynegetica. I. 305–325).

О свойствах коней Исидор Севильский пишет следующее: «Живость коней велика; скачут они в полях, стремятся к войне, возбуждаются при сигнале трубы к бою, воспламененные звуком, пускаются в бег, страдают, будучи побежденными, радуются, если победили. В бою некоторые распознают врага и стремятся укусить противника. Другие даже узнают своих хозяев, забывая о кротости при перемене хозяина. Третьи никого, кроме хозяина, не допускают быть своим наездником. Многие кони проливают слезы, когда хозяин убит или умер. Одному лишь коню свойственно плакать по человеку и переживать состояние скорби. Именно поэтому в кентаврах смешались природа человека и коня» (Исидор Севильский. XII.1.43).

27.2. Хвост и грива по праву считались украшением лошадей. Тимофей пишет о том, что остриженные кобылицы становятся менее привередливыми при выборе супруга (ср. § 27.15). Тимофей опирается на сведения Элиана, сообщающего, что ливийские ослы покрывают кобылиц, если только у последних острижена грива (см. § 30.1). И наоборот, жеребцы воспринимают таких кобылиц как крайне доступных. Первое обстоятельство отмечено Аристотелем: «У кобыл, если их остричь, побуждение прекращается скорее, и они делаются печальнее» (Аристотель. История животных. VI.119).

Согласно путеводителю по памятникам Греции писателя Павсания, в Олимпию была посвящена скульптура — лошадь работы Дионисия из Аргоса. Скульптура лошади не имела хвоста, что производило самое сильное впечатление на жеребцов. «Это та самая лошадь, в которой, по словам элейцев, заключено нечто внушающее коням бешеную страсть. Ясно, что и все другие подобные случаи — дело искусства какого-либо колдуна-мага, как и то, что происходит в связи с этим конем. По величине и красоте он немного уступает другим лошадям, статуи которых стоят внутри Альтиса; кроме того, он без хвоста, и вследствие этого он кажется еще безобразнее. А тем не менее жеребцы не только весною, но и во всякое время ярятся на него; они бросаются в Альтис, разорвав свои поводья или вырываясь из рук ведущих их [конюхов], и стараются вскочить на эту статую с большей горячностью, чем они кроют самую красивую, живую и молодую кобылу. Копыта у них скользят, но тем не менее они не прекращают своих попыток, ржут и скачут на нее все с большей горячностью, пока их насильно, стегая кнутами, не уведут отсюда; раньше же нет никаких сил заставить уйти их от этой медной статуи» (Павсаний. V.17.3–4).

Павсаний полагает, что необычное воздействие статуи является делом магов. Отсюда возникло предположение, что в статуе заключен некий предмет, способный возбуждать любовную страсть [2]. Любовным зельем мог быть либо сок, выделяющийся из кобыльей утробы, либо трава гиппоманес. Получается, что персидские маги используют зелье греческих колдуний. На мой взгляд, ситуация выглядит проще: жеребцов возбуждало отсутствие хвоста у лошади. Магия здесь ни причем. Вспоминается такая история. Когда против римского писателя Апулея было выдвинуто обвинение в магии, он заметил: «Ежели обвинители мои думают, как думает чернь, будто сущий маг — это тот, кто из бесед с бессмертными богами усвоил некие неслыханной мощи колдовские заговоры и оттого имеет силу сделать все, что ни пожелает, — ежели так, мне остается лишь подивиться, как это они не побоялись обвинить того, кто по собственным же их утверждениям столь могуч!» (Апулей. Апология, или о магии. 26).

27.3. Делая выписку из Аристотеля, Тимофей не очень ловко справился с задачей. Справедливости ради отмечу, что Аристотелю самому было до конца неясно, что, собственно, именуется термином гиппоманес (букв.: ‘конское помешательство’), поскольку речь шла не о медицинском наблюдении, а о магическом средстве. Приведем примеры употребления этого слова в «Истории животных» Аристотеля: «Кобылы безумствуют от страстного желания, поэтому название этого единственного животного употребляют как ругательство, применяемое к женщинам, необузданным в любовных делах. Говорят, будто в это время они беременеют от ветра, поэтому на Крите никогда не отделяют от самок производителей; когда же с ними это случится, они бегут от других лошадей» (другие свидетельства см. в § 9.2). Историю с ветром христианский писатель Августин отнес к удивительным явлениям, не поддающимся объяснению (Августин. О граде Божием. XXI.5). А христианский апологет Лактанций решился на смелое сравнение: «Если некоторые животные, как всем известно, способны зачать от ветра или просто от воздуха, то что же удивительного в том, что Дева зачала от Духа Божьего?» (Лактанций. Божественные установления. 4.12).

Продолжим цитату из Аристотеля: «Кобылы бегут не на восток и не на запад, а на север или юг. Когда нападает такое состояние, они никому не позволяют приблизиться, пока не остановятся от усталости или не придут к морю; тогда они выбрасывают из себя нечто; и это нечто называют так же, как выделяемое при родах, — гиппоманес. Это то же, что каприя, и знахарки усиленно их разыскивают. В период спаривания кобылы кладут друг на друга головы чаще, чем прежде, часто машут хвостом и ржут иначе, чем в другое время. Из половых частей у них вытекает влага, подобная семенной, только более жидкая, чем у самца, и это также называют некоторые гиппоманес, а не то, что прирастает к жеребятам; собирать это, говорят, кропотливое дело, так как течет оно помалу. Во время течки они часто мочатся и играют друг с другом» (Аристотель. История животных. VI.116–117). В другом месте, касаясь болезней лошадей, Аристотель замечает: «Так называемый гиппоманес (нарост на лбу) вырастает, как говорилось, на жеребятах, кобылы же облизывают его и очищают от него, отгрызая; те басни, которые рассказывают про него, скорее выдуманы женщинами и заклинателями» (Аристотель. История животных. VIII.149). «Когда лошадь родит, она сейчас же съедает хорион и откусывает то, что прирастает ко лбу жеребят и называется гиппоманес; по величине оно меньше небольшой винной ягоды, по виду плоское, округлое, черное. Если кто-нибудь возьмет это раньше и кобыла обнюхает его, она от запаха выходит из себя и бесится; поэтому и знахарки ищут его и собирают» (Аристотель. История животных. VI.158). Это средство использовалось для того, чтобы разжечь любовную страсть. Апулей в своем сочинении о магии цитирует Вергилия: «Травы берет, что медным серпом при луне на полянах / Срезала в полном цвету, ядовитым налитые соком, / Также нарост, что со лба жеребенка тотчас по рождении сорван, чтоб мать упредить…» (Апулей. Апология, или о магии. 30). То, что речь идет о черной магии, подтверждают строки из поэмы Лукана:

Без повеленья судьбы при словах гемонийских заклятий

В хладную грудь проникает любовь; запретное пламя

Старцев суровых палит. И это свершают не только

Вредные яды иль сок из нароста на лбу жеребенка —

Знак материнской любви: никакою отравой не тронут,

Ум человеческий сам слабеет от тех заклинаний.

Лукан. Фарсалия. VI.452–457.

27.4. Сведения об анатомии сердца лошадей и быков восходят к Аристотелю: «Особенность, встречающаяся у быков: есть известный род быков, — но не все, — который имеет в сердце кость. И в сердце лошадей имеется также кость» (Аристотель. История животных. II.63). В другом сочинении Аристотель пишет, что сердце «лишено костей у всех, за исключением лошадей и одного рода быков; у них, вследствие их большого размера, имеется кость, как бы для опоры, как и во всем теле» (Аристотель. О частях животных. III.4.666b). «Наибольшим количеством нервов обладают быки, и в частности их сердце, — поэтому они имеют часть, приводящую в движение дыхание, упругую, как натянутая струна. Что у быков природа сердца такова, доказывает возникновение кости в некоторых сердцах, а кость близка по природе к нервам» (Аристотель. О возникновении животных. V.7.787b).

27.5. Цитируя Аристотеля, Элиан, кажется, перепутал сроки жизни жеребцов и кобылиц (см: Элиан. XV.25); Тимофей повторил эту ошибку. В исходном тексте сказано: «Живут лошади в большинстве до восемнадцати и двадцати лет, некоторые до двадцати пяти и тридцати, а при заботливом уходе доживают и до пятидесяти. Как правило же, наиболее долгая жизнь у жеребцов — тридцать лет, а у кобыл — тридцать пять, хотя достигали некоторые и сорока. Продолжительность жизни жеребцов вследствие [траты сил при] спаривании меньше, чем у кобыл; а у тех, кого выращивают отдельно, [она меньше, чем у пасущихся] в табунах» (Аристотель. История животных. VI.152). «По распространенному мнению, персидские, гуннские, эпирские и сицилийские кони живут более пятидесяти лет; испанские, нумидийские и галльские кони менее долговечны» (Исидор Севильский. XII.1.44).

27.6. «Лошадь начинает спариваться, самец и самка, двух лет; это, однако, бывает редко и потомство от них меньше и слабее. Обыкновенно спариваются и те и другие трех лет и производят все время лучшее потомство до двадцати лет» (Аристотель. История животных. VI.147). Вот рекомендации по разведению животных из византийского сельскохозяйственного трактата: «О лошадях. Из Апсирта. Кобылы-матки должны быть хорошего сложения, достаточно рослые и красивые, с широким брюхом и боками. Возрастом они должны быть не моложе трех и не старше десяти лет» (Геопоники. XVI.1.1). Согласно Аристотелю, «кобыла по природе своей любострастна, так как этим страдают все крепкие самки; таковы они потому, что у них не происходит очищения (а это — то же, что для самцов извержение семени), и кобылы также выделяют очищение в наименьшем количестве. У всех живородящих крепкие самки любострастны, так как у них происходит то же, что и у самцов, когда семя накапливается, но не выделяется. Ведь у самок месячное очищение есть выход семени» (Аристотель. О возникновении животных. IV.5.773b).

27.8. Тремя предложениями Тимофей пересказывает восхитительный отрывок из поэмы Оппиана, сухой прозой заменяя поэзию. Согласно Оппиану, жеребцов украшали искуственными гривами, расписывали их тело для того, чтобы кобылы принесли красивое потомство. Считалось, что жеребенок будет таким же великолепным, каким взору кобылицы предстанет жеребец. И, наоборот, уродливое потомство было следствием разглядывания некрасивых самцов. Представление о влиянии воображения матери на образ формирующегося детеныша — одно из самых любопытных положений античной метазоологии.

«Часто иные примечательные вещи придумывают люди, чтобы создать образ жеребенка, пребывающего в чреве матери. О сколь большой ум, сколь большой дух живет в мыслящем человеке! Совершают то, что задумали. Украшают жеребцов, еще припадающих к богатому молоком вымени матери. Когда же кобылицу охватывает любовный порыв, и она ждет проходящего близко великолепного гордого коня, тогда люди мастерски делают такого прекрасного супруга. Все его тело красиво разрисовывают крапинками и на брачное ложе ведут украшенного длинной гривой. Подобно тому, как кто-то из неженатых юношей, наряженный женщинами в уборах невесты, в белых гиматиях и красных цветах, благоухая палестинской миррой, вступает в спальню, исполняя свадебную песнь, так и коня, возбужденного и по-своему воспевающего брачный пир перед своей супругой, славного мужа, взмыленного от напряжения, страстного к своей супруге, долго удерживают, и, наконец, допускают милого к его желанной. Та же, забеременев, производит на свет прекрасное дитя, приняв в свое чрево плодотворное семя мужа, глазами же восприняв многоцветие тела. Подобное придумали и те, для кого свирель служит предметом заботы; смышленые птицеловы искусно делают птенцов для диких голубей. Ибо, когда те для спаривания, боязливые, быстро прилетают, соединяются клювами со звонкоголосыми супругами, тогда муж, знающий толк в приручении, благодаря смекалке расставляет рядом с самками много искусных красных тряпичных птенцов. Те же, бросив взгляд и радуясь в душе, производят на свет окрашенных пурпуром птенцов. И лакедемоняне таким же образом придумали нечто здравое для своих милых жен, когда те беременны. Они помещали рядом с ними нарисованные на картинах прекрасные и совершенные фигуры, а именно, изображения тех эфебов, которые ранее блистали среди смертных: Нерея, Нарцисса, вооруженного ясеневым копьем Гиацинта, Кастора в прекрасном шлеме, Поллукса, убившего Амика, — юношей неженатых, достойных удивления для блаженных богов, Феба с лавровым венком и Диониса, увенчанного плющом. Те же, видя милые глазу формы, наслаждались и рождали прекрасных детей, пораженные такой красотой» (Oppian. Cynegetica. I.326–367).

К подобным удивительным ухищрениям прибегали и при случке ослов, закутывая самцов в пестрые плащи. «Ослы пригодны для случки с трех лет и до десяти. Но нужно следить за тем, чтобы ослы-производители были красивы: тогда и потомство их будет таким же. Некоторые поступают еще лучше: надевают на осла или лошадь или другое какое-либо животное перед случкой плащ такого цвета, какого хотят иметь потомство. Ибо каков будет цвет плаща, в который закутают жеребца, таким будет и потомство от него» (Геопоники. XVI.21.8–9). Мне кажется странным то обстоятельство, что рекомендацию с плащом легко можно было проверить на практике, но никто это не сделал.

Похожий эпизод есть и в Библии. Магические действия Иакова с «пестрыми» ивовыми прутиками каким-то образом способствовали рождению пестрых ягнят: «И взял Иаков свежих прутьев тополевых, миндальных и яворовых, и вырезал на них белые полосы, сняв кору до белизны, которая на прутьях; И положил прутья с нарезкою перед скотом в водопойных корытах, куда скот приходил пить, и где, приходя пить, зачинал пред прутьями. И зачинал скот пред прутьями, и рождался скот пестрый, и с крапинками, и с пятнами» (Бытие. 30:37–39).

Опыты Иакова нашли неожиданную интерпретацию у епископа Исидора Севильского: «Человеческий промысел сводится к соитию различных животных, так что из такого искусственного союза появляется новый род; подобно тому и Иаков заботился о том, чтобы искусственно добиться сходства мастей вопреки природе. Ведь овцы его зачинали такой плод, какие отражения баранов они видели на глади вод во время совокупления. Вообще, говорят, что и в стадах кобылиц случается то же самое: если при совокуплении их взглядам подставляют породистых коней, они могут зачать и родить похожих на них. Ведь и любители голубей кладут изображения красивейших голубей в тех местах, где пребывают их питомцы, чтобы, случайно их увидев, рождали подобных. Поэтому же некоторые запрещают беременным женщинам смотреть на каких-либо безобразных животных, таких, как кинокефал или обезьяна, чтобы, нечаяно увидев, не родили бы похожего ребенка. Такова ведь женская природа, что, если они что увидели или представили в высшем жаре желания, когда зачинают, такое и дитя порождают. Потому что душа в момент зачатия переносит формы извне вовнутрь и, довольная их видом, присваивает его своим свойствам» (Исидор Севильский. XII.1.58–60).

27.9. То, что у Тимофея выглядит как императив, на самом деле было особым случаем. «Рассказывают также, что у скифского царя была породистая лошадь, от которой все лошади родились хорошими. Желая, чтобы самый лучший из них жеребец произвел потомство от матери, его подвели для случки, а он не хотел; после того как она была закутана, не зная, он покрыл ее. Когда же по окончании случки голова кобылы была открыта, жеребец, увидя ее, убежал и бросился в пропасть» (Аристотель. История животных. IX.238). У Аристотеля имеется и обратная картина: «Жеребцы покрывают и своих матерей, и своих дочерей, и табун тогда считается совершенным, когда лошади спариваются со своими потомками» (Аристотель. История животных. VI.151). В несколько ином виде тему «запретной» любви мы находим у Овидия:

…По правде сказать, благочестье

Этой любви не хулит. Без всякого выбора звери

Сходятся между собой; не зазорно бывает ослице

Тылом отца приподнять; жеребцу его дочь отдается,

Коз покрывает козел, от него же рожденных, и птицы

Плод зачинают от тех, чьим семенем зачаты сами

Овидий. Метаморфозы. X. 323–328.

Представление о том, что конь способен избежать инцеста, широко представлено в литературе о чудесах мира; ср., в персидской космографии: «Среди домашних животных нет понятливее лошади. Жеребец никогда не случается со своей матерью и сестрами» (Чудеса мира. 178). Это же свойство приписывалось верблюду (см. § 32.9).

27.10. Эпизод заимствован у Аристотеля. «Жеребцы распознают самок своего табуна по запаху, хотя бы они не много дней до спаривания находились вместе, и если даже перемешать их друг с другом, отгоняют [чужих], кусая [их], и пасутся отдельно, каждый жеребец со своими кобылицами; каждому дается около тридцати или немного больше. Если же приблизится какой-нибудь [посторонний] самец, то жеребец, согнав кобыл вместе и обежав кругом, подходит к нему и сражается, а если одна из них двинется, чтобы уйти, препятствует ей и кусает» (Аристотель. История животных. VI.120).

27.11. Вновь парафраз из Аристотеля. «Сны видят не только люди, но и лошади, собаки, быки» (Аристотель. История животных. IV.112). Что же касается реплики о людях, никогда не видевших снов, то, скорее всего, речь идет о легендарных атлантах. «Говорят, что по ту сторону пустыни Сахара живет племя атлантов. Всякий раз, когда восходит и заходит солнце, атланты проклинают его, так как оно грозит мором и людям, и их полям. У атлантов отдельные лица не носят имен, они не едят мяса, и в отличие от всех других смертных им не дано видеть сны» (Помпоний Мела. I.8). Римский историк IV в. Аммиан Марцеллин описывает действия доносчиков, которые сообщали императору о разговорах на пирах, где иногда обсуждались ночные видения и фантазии; в результате возникали обвинения в тяжких преступлениях. Аммиан Марцеллин с горькой иронией замечает: «Когда молва распространила о том вести, то не только перестали рассказывать о ночных видениях, но и в присутствии чужих даже не признавались, что спали, а некоторые ученые люди даже выражали сожаление, что не родились среди атлантов, где, как говорят, никто не видит снов, — факт, исследование причин которого предоставляю людям науки» (Аммиан Марцеллин. XV.3.6). О глубокой древности этих представлений говорит то обстоятельство, что уже для Геродота они были легендарными. Пределы Ливии известны только до области атлантов, обитающих вблизи горы Атлас: «Рассказывают, будто они не едят никаких живых существ и не видят снов» (Геродот. IV.184).

27.12. Согласно Геродоту, в войске Ксеркса лишь несколько народностей сражались на конях, а арабы — на скоростных верблюдах. Перед сражением конница располагалась любопытным образом. «Всадники [других народностей] были построены эскадронами, арабские же [всадники] стояли последними. Ведь кони не могли выносить верблюдов, и, чтобы кони не пугались, их поставили позади» (Геродот. VII.87).

Представление о том, что лошади не выносят вида и запаха верблюдов имеет давнюю историю. Диодор Сицилийский, со ссылкой на Ктесия, пересказывает легендарные события неудачного похода царицы Семирамиды [3] в Индию. Возможно, один из эпизодов битвы каким-то образом связан с мнимым конфликтом между лошадьми и верблюдами. «Семирамида, видя, что для похода ей явно недостает слонов, задумала приготовить какое-то подобие этих животных, надеясь поразить этим индийцев, ибо те считали, что вне Индии слонов вообще не бывает. Итак, она отобрала триста тысяч черных быков и раздала их мясо как мастерам, так и людям, назначенным для этой работы. Сшив шкуры и набив их соломой, приказала сделать чучела, подобные индийским слонам. Внутри каждое чучело имело человека, которому предстояло управлять им, и верблюда, благодаря которому оно передвигалось и для смотрящих издали представляло собой настоящего слона. <…> Когда войска стали сближаться, царь индийцев Ставробат пустил вперед фаланги и конницу с колесницами. Когда царица со всей решимостью приняла на себя натиск всадников и после того, как поставила на равном друг от друга расстоянии чучела слонов, случилось, что внезапно на индийских лошадей напал ужас. Ибо индийские кони, приученные к слонам, видя их подобия издали, смело бежали на них. Но когда и запах непривычный и все прочее необычное донеслось до приблизившихся коней, то все это полностью привело их в страх. Поэтому индийские всадники отчасти были сброшены на землю, а отчасти неуправляемыми лошадьми были унесены к неприятелю вместе с несущими их конями» (Диодор Сицилийский. II.16–19).

 Сюжет о военной хитрости, построенной на том, что кони боятся верблюдов, нередко встречается в исторических сочинениях, хотя не исключено, что это пересказ одного и того же случая. Например, Геродот описывает битву персов с лидийцами, которые сражались верхом на конях, вооруженные копьями. У персидского царя Кира [4] не было конницы, и он поступил следующим образом. Всех вьючных верблюдов, следовавших за войском, Кир велел согнать в одно место, разгрузить и посадить на них воинов в одежде всадников. Далее Геродот объясняет, почему Кир приказал поставить верблюдов впереди войска: «Кони боятся верблюдов и не выносят их вида и запаха. Эта хитрость была придумана для того, чтобы сделать бесполезной ту самую конницу, которой лидийский царь рассчитывал блеснуть. Битва началась, и лишь только кони почуяли верблюдов и увидели их, то повернули назад, и надежды Креза рухнули» (Геродот. I.80). Эта же история была пересказана в сочинении Полиэна, посвященном военным хитростям: «Кир готовился к бою с Крезом. У лидийцев были многочисленные всадники, и Крез очень гордился ими. Чтобы нейтрализовать конницу Креза, Кир поставил впереди своих гоплитов много верблюдов; конь же избегает как вида так и запаха верблюда. Кони, тотчас побежав, унесли лидийцев, так что победа была у Кира, и даже до сражения» (Полиэн. Стратегемы. VII.6.6). Рассказ Геродота повторяет Аристотель в шестой книге «Истории животных», а Элиан, не внимательный к историческим деталям, лишь кратко отмечает: «И, как рассказывают, Кир и Крез знали, насколько лошади боятся верблюдов» (Элиан. О свойствах животных. III.7). Крез может быть и знал об этой особенности лошадей, но ничего не сделал, чтобы избежать катастрофических последствий.

В историческом романе Ксенофонта события описаны так: «Когда вы заметите, — сказал Кир, — что я иду в атаку на вражеское правое крыло, тогда, не мешкая, устремляйтесь тоже на тех, кто стоит против вас. <…> У врагов, как вы можете заметить, крайними стоят всадники. Непременно бросьте на них отряд верблюдов, и можете быть уверены, что, прежде чем дело дойдет до боя, вы увидите врагов в смехотворном положении. <…>. Как только Артагерс увидел, что Кир начал сражение, он тотчас двинулся против левого крыла неприятеля, бросив вперед верблюдов, как ему и приказывал Кир. Кони врагов уже издали испугались вида верблюдов: одни, обезумев, мчались прочь, другие вставали на дыбы и натыкались друг на друга. Такой страх кони испытывают обычно при виде верблюдов» (Ксенофонт. Киропедия. VII.1.22, 27).

Неясно, на каких основаниях сегодня утверждается, что кони боятся верблюдов и бесятся при их виде[5]. В пользу фольклорного характера этого сюжета говорит то обстоятельство, что стратегема не упоминается военными историками, современниками событий.

27.13. «Радуются лошади лугам и болотам, так как они пьют мутную воду, и если она чистая, они взбалтывают ее копытами, затем пьют и купаются. <...> Бык составляет противоположность лошади; если вода не чиста, не холодна и с примесями, он не станет пить» (Аристотель. История животных. VIII.150). 

27.14. Сведения о сандараке восходят к Аристотелю: «Вообще люди опытные говорят, что почти всеми болезнями, которыми болеет человек, болеют и лошадь и овца. От средства сандарака погибает и лошадь, и все подъяремные животные; оно разводится в воде и процеживается. Беременная лошадь выкидывает от запаха погашенного светильника; случается это и с некоторыми беременными женщинами» (Аристотель. История животных. VIII.148). Сандарак (σανδαράκη, лат. sandaraca) — это желтая ароматическая смола, добываемая из дерева арар рода туи = Callitris qudrivalvis Vent. Согласно сведениям ал-Бируни, «дерево сандарака растет в стране зинджей, его рассекают и, сделав надрез, оставляют, чтобы [камедь] вытекла и постепенно затвердела. Поэтому в нем встречаются попавшие в него животные. [Сандарак] бывает двух видов: один из них известный, а другой лучше его и дорогой. Разница между ними заключается в том, что если приблизить их к огню, то первый [вид] коробится и трескается, а второй, хороший [вид], размягчается и тянется подобно жевательной резинке» (ал-Бируни. Книга о лечебных веществах. 572; ср. ал-Бируни. Минералогия, с. 471). Ибн Сина относит сандарак к категории простых лекарств: «Сущность. Диоскорид говорит: „Это камедь дерева, растущего в арабских странах и Индии. Она слегка напоминает мирру, и вкус ее неприятен. Люди ею окуриваются и окуривают ею платье в смеси с миррой и май‘а. Все эти камеди варятся вместе на огне и от их смешения получается сандарус“. Естество: горючее, сухое во второй [степени]. Свойства: [сандарак] обладает слегка вяжущей силой и свойством останавливать кровь. Его употребляют [также] борцы, чтобы стать легче и сильнее и не задыхаться» (Ибн Сина. Канон. II.477). Византийским врачам был известен отравляющий эффект от приема сандарака. «Для людей же, пьющих известь, или сандарак, или мышьяк, помогает при возбуждении рвоты их животу сок мальвы, отвар семян льна, молоко в большом количестве, медовый напиток и бульоны, жирные и сочные» (Медицинский трактат, с. 81). Вот пример использования сандарака римскими врачами: «Когда ногти шереховаты, они должны быть расчищены кругом, где соприкасаются с телом; потом сверху на них должно быть приложено что-нибудь из следующего состава: сандарака, серы, каждого весом 3, 4 г., натра, желтой мышьяковой обманки, каждого весом 6, 8 г., жидкой смолы весом 13, 6 г., и это на третий день надо развязать. От этого лекарства пораженные ногти отпадут и на их место вырастут лучшие» (Авл Корнелий Цельс. VI.19).

27.15. Древность представлений о том, что только остриженных лошадей можно заставить спариваться с ослами, подтверждается сведениями Ксенофонта (V в. до н. э.). Ксенофонт касается этой темы, когда пишет об уходе за лошадями: «Для лучшего роста волос нужно мыть хвост и гриву, в первом случае — чтобы хвост вырос длиннее для отогнания насекомых, во-втором — чтобы всаднику было за что хорошо ухватиться. Но кроме того, грива, челка и хвост даны богами и для красоты, что доказывается следующим обстоятельством: красивые кобылы, пока имеют гриву, не припускают к себе ослов, так что коневоды для этой цели стригут кобыл» (Ксенофонт. О коннице. V.7–8). Ухищрения коневодов следует рассматривать как одно из практических свидетельств существования античной зоопсихологии (см. также § 30.1).