Император был центром политической жизни Византии. Такое положение должно было быть узаконено и с точки зрения богословия. Так как земная власть понималась как продолжение власти Божией, в богословской иерархии император получил статус «подобия» Всевышнего, носителя Божией власти на земле. Император мог прийти к власти в результате его избрания или по исторической случайности, но что касается его образа и полномочий, то в любом случае он был подобен Богу и угоден Богу, оказывался в непосредственной связи с Божеством[52]. В христианском прославлении императора можно увидеть не только продолжение идеологии Римской империи, но и одновременно попытку путем идеализации «отнять» императора у нехристианской традиции. Все же он считался более не богом, а представителем Бога, помазанником Божьим. Его ответственность перед божеством постоянно подчеркивали и развивали в литературе многочисленные «царские зерцала» и нравоучения. Император полностью подпадал под нравственные и порой весьма жесткие рамки, обязательные для христианина. Первые примеры формирования образа правителя можно найти в трудах св. Иоанна Златоуста и блаж. Августина.

Св. Иоанн Златоуст на первый план выдвигает нравственную ценность самообладания правителя:

«Тот истинный царь, кто преодолевает гнев, зависть и сладострастие, подчиняет все законам Божиим, хранит свободу своего рассудка и не дает душе своей попасть во власть страсти к развлечениям. Такого человека хотел бы я видеть правителем народов, земли и морей, городов и войск, так как тот, кто подчинил страсть своей плоти рассудку, управлял бы и людьми в согласии с Законами Божиими… Тот же, кто якобы правит людьми, а является рабом гнева, себялюбия и развлечений… не сможет обращаться и с властью»[53].

Св. Августин, напротив, требует от императора справедливости и мудрости в правлении и рисует нравственный облик государя в словах, являющихся одним из самых ярких христианских воззваний к правителю:

«Если мы называем некоторых из христианских императоров счастливыми, то не потому, что они долго правили или после своей мирной смерти оставили правление своим сыновьям, что они смогли справиться с государственными врагами или подавить враждебных граждан, поднявшихся против них… Мы называем их счастливыми, если они справедливо правили, если они не увлеклись заискиванием чересчур смиренных подданных и помнили, что сами они тоже только люди; если они поставили свою власть прежде всего на службу Богу, чтобы способствовать прославлению его величия; если они боятся Бога, любят и почитают его; если они то Царство любят больше, в котором они не боятся, что им придется делить власть с другими; если они колеблются, когда наказывают, но охотно прощают; если они прибегают к наказанию для пользы правления и защиты государства, а не для удовлетворения враждебной ненависти; если их снисходительность ведет не к безнаказанности несправедливости, а дает надежду на исправление; если они, будучи вынуждены принять жесткое решение, мягкостью сострадания и щедростью благодеяний добиваются равновесия; если они тем больше укрощают в себе стремление к излишествам, чем необузданнее они могли бы им предаваться; если они борются больше со своими ложными устремлениями, чем с другими народами, и делают все это не из страстного желания славы, а из любви к вечному блаженству; если они не забывают приносить своему истинному Богу жертву за грехи свои смирением, милостью и молитвами»[54].

Нравственные требования к византийскому императору в значительной мере соответствуют традиционному нравственному кодексу совершенного правителя, присущему и другим культурам и народам. В византийской литературе критерии для оценки императора соотносились с добродетелью: добрый/злой, святой/неблагочестивый, дельный/неспособный, могущественный/бессильный, справедливый/несправедливый, законный/противозакон­ный[55]. В число самых важных для императора качеств входили правоверность, набожность, справедливость, добровольное повиновение закону, активность, благодарность, самообладание и благоразумие, кротость и милосердие, надежность и стойкость, образование и мудрость, неподкупность и отеческая забота. Вместе с тем отчетливо проявляются и специфические черты, связанные с имперской и христианской сущностью Византии. Они проявляются в первую очередь в особом масштабе власти и ответственности, возлагаемой на императора – ответственности космической, вселенской. И особый пункт этой ответственности – забота о Церкви, о вере, о религиозном состоянии народа[56].

Пример идеального для византийской истории правителя – император Юстиниан I (482–565)[57]. Блестящий политик, осветивший последний звездный час единой римской империи, Юстиниан I посвятил много времени и усилий богословию и благожелательной по отношению к Церкви политике. Как богослов, он стоял намного выше богословия своего времени и добился исторических заслуг в борьбе с монофизитами и другими ересями. Состояние и единство Церкви он признавал важнейшей государственной задачей и стремился максимально содействовать благополучию Церкви и решению ее жизненных задач. По его распоряжению был построен собор св. Софии в Константинополе, который поглотил большую часть государственных доходов за нескольких лет. CodexJustinianus впервые объединил воедино церковное и государственное право, регламентировал отношения в сфере вероисповедания большой империи и наложил значительный отпечаток на отношения между Церковью и государством в истории христианства. Но Юстиниан также был человеком, который хотел узаконить божественный статус императора и пытался обосновать это богословски, выдвигая цезарепапистские претензии.


Костюк К. Н.

http://www.bogoslov.ru/text/3214428.html